Великий перелом

Уссмак задумался, сколько незаконного имбиря оказалось бы на борту этого корабля. Даже если бы Большие Уроды и правда оказались дикарями, разъезжающими на животных, все равно Тосев-3 создал бы Расе немало проблем. При мысли об имбире Уссмаку остро захотелось его попробовать.

Полковник Лидов сказал:

— Теперь разъясните мне по пунктам идеологию прогрессивных и реакционных кругов в вашей правящей иерархии.

— Я? — с некоторым удивлением спросил Уссмак. Газ-зиму он попытался объяснить: — Напомни этому тосевиту, — он помнил, что его не следует

называть Большим Уродом, — что я всего лишь водитель танка и свои приказы получал вовсе не от командующего флотом, знаешь ли.

Газзим заговорил по-русски. Лидов выслушал и спросил иначе:

— Расскажите, что вы вообще знаете об этом. Важнее идеологии нет ничего.

Уссмак мог бы привести целый список вещей, более важных, чем идеология. В данный момент этот перечень начинался бы с имбиря, о котором он только что вспомнил. Он подумал, почему Большого Урода так занимает абстракция, в то время как существует множество по-настоящему важных вещей, о которых стоит побеспокоиться.

— Скажи ему, что я сожалею, но я не знаю, что отвечать, — сказал Уссмак Газзиму. — Я ведь никогда не был никаким командиром. Я только делал то, что мне говорили.

— Это не очень хорошо, — ответил Газзим после того, как высказался Лидов. Самец казался обеспокоенным. — Он считает, что вы лжете. Я должен объяснить: политическая структура этой не-империи имеет идеологическое основание, которое выполняет роль центра таким же точно образом, как у нас Император.

Лидов не ударил Газзима, как прежде: очевидно, он хотел, чтобы Уссмак услышал это объяснение.

Уссмак по привычке опустил глаза при упоминании Императора — хотя и изменил ему вначале мятежом, а затем — сдачей базы. Но он ответил так, как только и мог:

— Я не могу придумывать поддельные идеологические расколы, если я их не знаю.

Газзим испустил длинный шипящий выдох, затем перевел ответ самцу из НКВД. Лидов щелкнул выключателем возле своего кресла. Позади него загорелась яркая лампа накаливания с рефлектором, светившая прямо в лицо Уссмака. Самец отвернул глаза от света. Лидов стал щелкать другими выключателями — свет полился сбоку с обеих сторон.

Допрос продолжился.

* * *

— Проклятье доброму всемогущему Богу, — сказал Остолоп Дэниелс с почтительной непочтительностью. — Это ведь деревня, нарежьте и поджарьте меня, если это не так.

— Подходящее время они выбрали, чтобы ненадолго отозвать нас с передовой, не так ли, сэр? — сказал сержант Герман Малдун. — Они никогда не держали нас в окопах так долго на протяжении всей Великой войны — ничего похожего на то, что было в Чикаго, даже приблизительно.

— Нет, — сказал Остолоп. — Они могли позволить себе дурачиться во Франции. Мы должны были стоять на месте, сдерживать напор ящеров и кидать в бой все, что только могли наскрести.

— Я бы не назвал Элджин деревней.

Иллюстрируя свои слова, капитан Стэн Шимански показал рукой на фабричные здания, которые составляли сеть улиц города. Впрочем, фабрики здесь были когда-то. Теперь

остались руины, торчащие обломками и зазубринами в серое небо. Все они были варварски разбомблены. Некоторые превратились в холмы из битого кирпича и осколков камня. У других сохранились стены и трубы. Что бы здесь прежде ни выпускалось, больше этого уже не будет. Семиэтажная башня завода по производству часов «Элджин», которая служила наблюдательным пунктом, теперь едва возвышалась над остальными развалинами.

Остолоп показал на запад — за реку Фокс.

— Вон там сельская местность просто чудесна, сэр, — сказал он. — Все время перед глазами только дома и небоскребы, а такого я не видел долгое время. Это по-настоящему приятно, если вы меня спросите.

— Это не что иное, лейтенант, как поле для проклятых супертанков, — сказал Шимански не терпящим возражений тоном. — С тех пор как у ящеров появились эти проклятые супертанки, которых у нас нет, я не разделяю вашего энтузиазма относительно ровной местности.

— Да, сэр, — ответил Дэниелс.

Конечно, Шимански был прав. Просто молодые люди, родившиеся в этом столетии, иначе смотрели на мир. Черт возьми, когда Шимански еще писал в штанишки. Остолоп уже готовился подняться на корабль, перевозивший войска в Европу.

Но как бы ни молод был капитан, он хладнокровно оценивал ситуацию. Поля вдоль реки были прекрасной местностью для танков, а у ящеров были хорошие танки, так что к черту весь этот ландшафт. Когда Остолоп смотрел на поля, он думал о том, что когда-нибудь здесь не будет войны, и о том, урожай чего можно получить с такой земли и в этом климате, и как велик он может быть. Шимански это не волновало.

— Куда они отправляют нас, сэр? — спросил Малдун.

— В место рядом с Фонтанным сквером, недалеко от часового завода, — ответил Шимански. — Мы направляемся в отель, который не был расколочен вдребезги: трехэтажное здание красного кирпича — вон там, — показал он.

— Фонтанный сквер? Да, я бывал там. — Сержант Малдун хмыкнул. — Он треугольный, и фонтана там никакого нет. Просто приятное место.

— Предложите мне выбрать между отелем и местами, где мы находились в Чикаго, и я назову целую кучу прекрасных мест, — сказал Остолоп. — Приятно улечься, не беспокоясь, что снайпер засечет тебя, пока ты спишь, и отстрелит твою голову, а ты даже не будешь знать, что этот ублюдок был там.

— Аминь, — энергично произнес Малдун. — Сторона, которая…

Он посмотрел на капитана Шимански и решил не продолжать. Остолоп задумался, что бы это означало. Ему хотелось отправиться к Фонтанному скверу самому и осмотреться.

Шимански не заметил неловкого молчания Малдуна, Он по-прежнему смотрел на запад.

— Неважно, что ящеры делают и какие виды оружия используют, все равно им будет непросто форсировать реку, — заметил он. — Мы хорошо замаскировались и окопались. И как бы они ни били нас с воздуха, мы все равно будем бить их танки. Если они захотят захватить это место, то должны попытаться ударить по нам с флангов.