Великий Эллипс
Шрифт:
— Как раз наоборот. Я только хвалю вас за вашу мудрость и здравый смысл. Меня восхищают оба эти ваши достоинства.
— А меня всегда восхищают ваша смиренность, либеральность мировоззрений и ваши прогрессивные демократические взгляды, — сладко улыбаясь, съязвила в ответ Лизелл.
— Вряд ли эти достоинства из моего арсенала. Насколько я помню, вы часто критиковали мое отвратительное высокомерие, мой запредельный консерватизм и мою раздражающую игру в бывших Благородных.
— О, я была так по-детски нетерпима тогда. Такая незрелая, такая совсем зеленая, о
— Возможно, уже не настолько зеленая, насколько либеральная и презирающая никчемные старомодные правила и условности, слишком свободная, чтобы терпеть ненавистные ограничения заурядных, банальных супружеских уз.
— Правда в том, что это ты счел меня неподходящей для брака и под этим предлогом разорвал помолвку.
— А что было разрывать после того, как ты сбежала из Ширина? Это ты сбежала, и эту правду нельзя отрицать, и разрыв — это только твое решение.
— Ты подтасовываешь не факты, а их смысл, — под маской преувеличенного спокойствия она прятала растущее возмущение. Он как всегда был абсолютно несправедлив, стоял на своем и не хотел понимать ее! — Не было никакого «побега», за чем ты делаешь из этого мелодраму. Мы расстались ненадолго, все это носило временный характер…
— Подумаешь, всего несколько месяцев, да?
— Шесть месяцев. Всего лишь шесть жалких, маленьких, ничего не значащих месяцев, только и всего, они бы пролетели в мгновение ока. Тебе просто нужно было подождать. Я верила твоим клятвам и заверениям. Мне даже в голову не могло прийти просить тебя о такой малости, как подождать. Но это оказалось не малость, и столь превозносимые чувства господина маркиза не выдержали простого испытания. И такой малости оказалось достаточно, чтобы поколебать постоянство его чувств.
— В тебе есть какая-то неиссякаемая тяга к самообману, страсть искажать и извращать прошлое почти до неузнаваемости, ты никак не можешь отказаться от своей уязвленной наивности. Со временем я понял, что ты очень искренна в своих иллюзиях и поэтому сейчас прилагаешь усилия, чтобы избавиться от заблуждений. Но есть еще и реальные факты. Примерно за две недели до назначенного дня свадьбы ты — уже девятнадцатилетняя и имеющая право распоряжаться своим наследством — неожиданно сообщаешь о своем намерении отправиться к какому-то Лактикхильскому ледяному шельфу и там пробыть неизвестно сколько…
— Да всего шесть месяцев!
— Напрасно я умолял тебя изменить решение…
— Умолял? Ты приказывал!
— Или хотя бы отложить на некоторое время свое путешествие…
— Я не могла отложить. Осень была уже на носу, через несколько недель пролив Каринги должен был покрыться льдом и до Лмая было бы не добраться, и всю экспедицию пришлось бы отложить, по меньшей мере, на год…
— Ну и что, случилась бы трагедия?
— Да, случилась бы, да, трагедия! Если бы я не отправилась на шельф в тот год, то замерзшие курганы открыл бы кто-нибудь другой. Может, даже Фласс Зиффи, этот разбойник. Если бы я не опубликовала отчет об экспедиции раньше него, то меня бы не пригласили читать лекции в Республиканском Академии. А если бы меня не пригласили, то я никогда бы…
— Не стала бы тем, кем ты
— Избавь меня от упреков и демонстрации своей праведности. Я могла бы быть и твоей женой, и самой собой. Именно ты поставил меня перед выбором. И если тебе не понравилось мое решение, извини, в этом виноват только ты.
— Быть моей женой и самой собой — объясни, как ты это понимаешь. Что для тебя брак? Я, по-твоему, должен месяцами сидеть один в Бельферо и терпеливо ждать, когда же моя жена соизволит нанести мне визит?
— Но экспедиция — это всего лишь несколько месяцев. Я бы вернулась, и мы бы поженились. Если я для тебя что-нибудь значила — была не просто подходящей принцессой для твоего бесценного замка, — то ты бы поддержал меня, ты бы пожертвовал мне те несколько месяцев, и мы могли бы быть счастливы потом…
— До следующей твоей экспедиции в поисках себя? Может быть, в следующий раз это будут уже не месяцы, а годы?
— Ну а если даже и так! Мужчины все время куда-то уезжают, а их женам приходится сидеть дома и ждать. А почему наоборот нельзя? Капитан дальнего плавания, например, отсутствует месяцами и считает, что его жена должна терпеливо ждать…
— Допускаю, что ее это устраивает, а меня нет. Я старомоден, ты постоянно мне об этом твердишь, и я нежно люблю вышедшее из моды убеждение, что жена предпочитает социальным успехам общество мужа.
— Что ж это значит, что она должна быть к нему приклеена?
— Это значит, что брак важнее ее личных амбиций и тщеславия.
— Тщеславия!
— Но у тебя эти приоритеты выстроены в обратной последовательности, так всегда было, — безучастно констатировал Гирайз.
— Ну хорошо, — тяжело вздохнув, Лизелл кое-как изобразила на лице слабенькую снисходительную улыбочку. — Я вижу, ты по-прежнему мыслишь узко, критично и предвзято. Это лишний раз доказывает, что есть вещи, которые никогда не меняются.
— Как мне не удается изменить твое устойчивое сопротивление милым семейным традициям.
— Признать поражение, да еще и кому — самому маркизу! Слово никогда не теряет своей чудодейственной силы. Маркиз в'Ализанте, я благодарю вас за представленный мне свод этических ценностей, их так много для одного раза, что боюсь, мне их будет не усвоить, поэтому я лучше удалюсь и попробую их старательно обдумать на досуге, — с этими словами она развернулась и пошла прочь, не дав ему возможности ответить. Лицо ее горело, а кровь стучала в висках. Он взял свой извечный тон превосходства, но последнее слово осталось за ней. И в следующий раз будет так же.
Что это за следующий раз?
Как только «Карвайз» прибудет в порт, она оставит Гирайза и прочих далеко позади. Она больше с ним не встретится, и никакого другого раза не будет.
Эта мысль странным образом ее успокоила. Неожиданно сильный порыв соленого ветра пронесся по палубе, и она почувствовала себя промерзшей до костей. Спустившись вниз, подальше от холодного ветра, в свой отсек без окон, она зажгла лампу и принялась за следующий купленный ею роман «Тень Вампира».