Вегетация
Шрифт:
— Чё ничё не спрашиваешь? — спросил Серёга.
— А что я должен спрашивать? — строптиво ответил Митя.
— Ты же всегда чё-то спрашиваешь, — Серёга подал бутерброд.
— Я всё уже знаю!
Серёга понимающе усмехнулся с набитым ртом.
Митя жевал и глядел, как перед грузовиком бесконечно стелется зелёная волна, и ему это было почему-то не безразлично.
— Жалко деревья, — сказал он.
— Херня! — заявил Серёга. — Через год такие же будут стоять.
— Через год не будут. Этому лесочку лет десять.
— Ему год, — возразил Серёга. —
Митя окинул взглядом равнину с молодыми ёлочками и берёзками. В мыслях что-то шевелилось — словно бы чужое, не его. Или его, но забытое.
— Селератный лес… — вдруг произнёс Митя.
— Чё? — не понял Серёга.
— Фитоценоз с ускоренной вегетацией.
— Кто с чем?..
— Я вспомнил! — поражённо сказал Митя. — Выскочило откуда-то… Этот лес называется селератным. Излучение подхлестнуло темпы его вегетации.
— Говори, блядь, по-человечески! — рассердился Серёга.
— Вегетация — это период развития растений.
— И чё?
Митя поглядел Серёге в глаза:
— Это ведь ненормальный лес?
— Ясен пень, ненормальный! Тут всё ненормальное! Древесина хрупкая, горит синим огнём, сгнивает за пару сезонов — только на бризол и годится.
Серёга достал сигареты и закурил. Митя молчал и о чём-то думал.
— Да за городом вообще ничего нормального не растёт! — Серёга решил добавить подробностей, чтобы Митя ещё что-нибудь вспомнил: — Картошка горькая, морковь, сука, мягкая, яблоки — как бумагу хаваешь… В городе под решётками всё как положено, а с радиацией говно получается.
— Растения не успевают формироваться, — пробормотал Митя.
— Угу! — удовлетворённо кивнул Серёга. — Давай продувай мозги!
Если Митяй восстановит соображение, то от него как от Бродяги пользы бригаде будет куда больше. Укажет тех «вожаков», которых с Харлеем нашёл.
— А на производство бризола какая древесина идёт? — спросил Митя. — Лиственная или хвойная?
— Да однохуйственно. Любую рубят. А что на делянках остаётся, то сразу гниёт и превращается в эту, как её, в почву. Вся земля жирная стала.
— Селератный педогенез, — сказал Митя. Он словно вслушивался в себя. — Нет, я изучал не биогеоценологию, а что-то другое…
— А что? — с любопытством спросил Серёга.
Митя пошевелил пальцами, точно ощупывал нечто неосязаемое.
— Что-то мелькает, а ухватить не могу…
— Ладно, ещё догонишь, — великодушно пообещал Серёга.
Гигантский грузовик плыл в зелёных разливах, а вдали, как линия берега, появилась тёмная зубчатая граница более высокого леса. Серёга, вздохнув, поднялся и направился в рулевую рубку.
— Сваливаем, — сказал он Мите. — Сейчас по просеке попрём.
В рубке Серёга переключил машину на ручное управление.
«Лю Чонг» оказался шире, чем просека. Серёгу это не смутило: он верил в победительную мощь машины, что принимала в кузов двести тонн грунта и вывозила его на подъём из карьера. Левыми колёсами грузовик катился по мелкому подросту на
Митя смотрел, как деревья ломаются и размахивают руками. Даже в рубке он уловил свежий и будоражащий запах израненного леса — и вдруг, подпав под власть запаха, словно растворился в лесу, не теряя себя. Всё, что ощущал и осязал этот лес, Митя тоже ощущал и осязал. Пускай лес мутировал от излучения, он всё равно был живым: он страдал и в какой-то недоступной своей глубине вскипал от гнева. Наваждение опалило Митю — и развеялось.
— Лес чувствует, как мы его мучаем, — потрясённо сказал Митя Серёге.
— Ни хера он не чувствует, — ответил Серёга. — Его срубят через три года.
— Он знает, — убеждённо произнёс Митя.
Серёга покосился на брата с подозрением.
— Это ты знаешь, а не он.
Митя мрачно пожал плечами.
— Ты облучился, Митяй, — недовольно пояснил Серёга. — Ты в Бродягу превращаешься. Бродяги всякую байду в лесу понимают.
Ему впервые стало жаль брата. И сразу его взяла досада. Какого хрена?! Митяй знал, когда пошёл в лес за Харлеем, что обязательно словит нехилую дозу облучения. Он сам на это согласился. Чего его жалеть?
— В город вернёшься — вылечишься, до лешака тебе ещё далеко, — сказал Серёга. — Лешаки — это беспредел конченый, а Бродяга — так, терпимо.
Грузовик свирепо прорывался дальше, как носорог: давил, крушил, сметал с пути. Деревья покорно падали, порхала листва, ревел дизель.
Дорога через большой лес заняла часа полтора, а потом впереди снова распростёрлась освещённая ярким солнцем равнина с низенькой порослью. И дальше, за пологим изгибом холмов, густо-синими волнами встала длинная горная гряда. Где-то перед ней и лежало невидимое пока Банное озеро.
15
Банное озеро (I)
Путь искать не приходилось: главная улица посёлка и являлась дорогой на Белорецк. Когда-то асфальтовая, а сейчас непонятно какая, она была плотно утрамбована машинами и протравлена кислотами до керамической красноты. По мнению Егора Лексеича, трасса не представляла опасности: она тупиковая, все лесоразработки далеко и лесокараванам здесь делать нечего.
Заброшенный курортный посёлок вытянулся по берегу озера километра на два. Кирпичные коттеджи, фигуристые виллы, двухэтажные бревенчатые пансионы, рестораны, клубы, спортзалы, гаражи — всё затоптал могучий лес. Здесь его не рубили — неудобно, и он вымахал в полный рост. Во дворах высились шатровые ёлки и раскидистые рябины, над домами взлетали стволы сосен. Кусты росли на балконах и верандах, крыши зеленели мхом.