Вечное

Скоттолайн Лайза

— Держи кольцо у себя, пока не будешь готова. Это лишь вопрос времени.

— Ты уверен? — спросила Элизабетта, но, услышав себя, поняла, что вопрос неправильный. Это она не уверена. Она не знала, решит ли что-то время. И не знала, стоит ли брать кольцо. Но оно уже лежало у нее в руке.

— Когда будешь готова, просто скажи. — И Марко нежно ее поцеловал.

Глава пятьдесят вторая

Роза, декабрь 1939

День выдался солнечный, хоть и холодный; Роза радовалась возвращению на родную землю. Сердце ее забилось, когда она увидела пальмы, выстроившиеся вдоль Тибра, — зрелище, которого в дождливом Лондоне ей так не хватало. Темзе ни

за что не сравниться с этой рекой — ярко-зеленой, обласканной солнцем. Роза шагала по набережной Ченчи мимо людей на тротуаре, наслаждаясь музыкальными переливами родной речи и отмечая эмоциональность соотечественников, которые жестикулировали во время разговора. Она не понимала, насколько итальянцы другие, пока не оказалась в Лондоне, и пусть Роза любила Дэвида и ей нравился круг их британских друзей, она была рада вернуться домой, даже в таких обстоятельствах.

Роза улетела из Лондона посольским рейсом, ей повезло приобрести билет до Рима, ведь поездки были ограничены. Дэвид служил в Королевском военно-воздушном флоте, а она следила за новостями о расовых законах на родине, которые систематически отнимали у итальянских евреев гражданство, профессию и собственность. Она поняла, что нужна родителям, хотя те в своих письмах об этом умалчивали.

Оказавшись у гетто, Роза прошла мимо маленькой белой церкви Сан-Грегорио-делла-Дивина-Пиета — древнего храма, знакового для евреев, особенно теперь. В 1500-х годах евреев из гетто каждое воскресенье заставляли ходить сюда на мессу, чтобы обратить в христианство. На фасаде цвета слоновой кости был изображен распятый Иисус, а под ним — библейское изречение, укоряющее евреев: «Всякий день простирал Я руки Мои к народу непокорному, ходившему путем недобрым, по своим помышлениям, — к народу, который постоянно оскорбляет Меня в лицо» [96] .

96

Исайя 65: 2–3. Синодальный перевод.

Роза, содрогнувшись, отвела взгляд. Она посмотрела на Темпио Маджоре — Большую синагогу, что стояла прямо напротив, — ее яркая лимонная штукатурка в лучах солнца окрасилась золотом. Разноцветные витражи на квадратном куполе сияли, но Розу восхищала сама незыблемость этого здания. В этом строении она черпала силу.

Роза зашагала дальше по Виа-дель-Портико-д’Оттавия, неухоженный вид гетто ее потряс. Мужчины и женщины продавали бывшую в употреблении обувь, одежду, кастрюли и сковородки с тележек, тачек и лотков. Прежде на этой улице располагались оживленные магазины, но теперь большинство из них было закрыто. Люди перебирали товары, бродили вокруг, разговаривали друг с другом и даже попрошайничали. Все прохожие в старой или требующей починки одежде казались ей потрепанными. Исчезли счастливые, здоровые и шумные семьи, несущие домой полные продуктов сумки, из квартир больше не доносились аппетитные ароматы pollo arrosto — жареной курицы и pesce fritto — жареной рыбы.

Роза чувствовала себя не в своей тарелке, словно никогда здесь раньше не бывала; люди стали оглядываться на нее, когда она проходила мимо. Она поняла, что отличается от других в своем красном шерстяном пальто с модной баской на талии, шляпке и коричневых туфлях. Так одеваются в Лондоне, а не в гетто.

Розе стало неловко, и она ускорила шаг. Она шла мимо лотков, и вдруг ее взгляд привлекла стопка подержанных книг. Женщина склонилась, распаковывая томики, и Роза заметила ее седые волосы, закрученные в узел. Прическу она узнала мгновенно. Онемев от потрясения, Роза поняла, что эта женщина — ее мать. А книги, которые та продает, — ее собственные.

Джемма сильно постарела, на милом лице появились новые морщины, а по бокам рта залегли глубокие складки. Ее старый коричневый плащ был весь в пятнах,

а черные кожаные туфли — растоптаны. Мать закончила расставлять книги на лотке, раскрыв их для устойчивости, затем подняла взгляд и заметила Розу.

— Роза, это ты? Вернулась? — Мать раскинула руки, ее глаза за очками в проволочной оправе светились счастьем.

— Да, мама! — Роза спрятала тревогу, поставила чемодан и обняла мать. — Я так рада тебя видеть!

— Я тоже рада, дорогая! Я так по тебе скучала! — Мать крепко ее обняла. Роза почувствовала, что та сильно похудела, но, не подав виду, высвободилась из объятий матери.

— Я решила сделать тебе сюрприз. Не знала точно, улечу ли.

— Поздоровайся со всеми! Помнишь Ванду делла Сета ди Вероли? А вот Селеста Сермонетта! Смотрите все — моя Роза дома!

Мать начала заново знакомить ее со всеми, ведя светскую беседу, словно все шло как обычно, и Роза натянуто улыбнулась. Лица казались постаревшими, одежда обтрепанной, а мужчины, которые прежде днем работали, все были здесь. Роза догадалась, что ее соседей и родителей ее друзей уволили. Раньше они были ремесленниками, учителями, электриками, бухгалтерами, перевозчиками грузов, торговцами утилем, владельцами магазинов, портными, точильщиками ножей, сапожниками и пекарями.

Тут Роза вспомнила про свой чемодан. Она повернулась его взять, но чемодана и след простыл.

Роза сидела на своем прежнем месте за деревянным столом, и это было единственное, что осталось прежним. Квартира оказалась крошечной и тесной, кухня едва вмещала стол. Люстры, разумеется, не было, только стеклянная лампочка, дающая резкий свет. Имелось окно, но выходило оно не на очаровательную Пьяцца Маттеи, а на грязную кирпичную стену. Сандро заметил, что квартира довольно солнечная, и постарался представить все с выгодной стороны, хотя сам выглядел таким же осунувшимся и худым, как родители.

— Вот, дорогая. — Мать поставила на стол сервировочную тарелку, лишь наполовину заполненную спагетти, а томатный соус был разбавлен водой. Другого угощения не предполагалось: ни рыбы, ни мяса, ни картофеля, ни овощей, ни хлеба, ни вина. Исчезли вкусные блюда лучших времен: аппетитная braciola или aliciotti con l’indivi — запеченные анчоусы с салатным цикорием, которые подавали с пылу с жару.

— Выглядит чудесно, мама. — Роза посмотрела на Сандро: тот, несомненно, прочел ее мысли. Мать разложила по тарелкам скромные порции, отец пробормотал над блюдом молитву, и все принялись за еду. Роза старалась не замечать, как жадно они уплетают макароны, будто умирают от голода. Она заметила, что отец снова уткнулся в толстую папку с бумагами и делает там пометки. Он радостно приветствовал дочь, когда вернулся домой, но с тех пор почти не поднимал голову от документов.

— Что ж, папа, — осторожно начала Роза. — Как твои дела?

— Прекрасно, — ответил он, не посмотрев на нее, это было так на него не похоже. Отец любил поболтать за столом, а сейчас явно думал о чем-то другом. Он был в костюме и при галстуке, но пиджак стал ему велик, шея торчала из обтрепанного воротника. Он сильно поседел и еще больше полысел.

— Что у тебя там за бумаги, папа? Чем ты занимаешься?

Вмешалась мать:

— Папа сейчас помогает членам общины составить заявления на особый статус.

— О, это хорошо. — Роза повернулась к матери: — А ты как, мама?

— И я хорошо.

— Наверное, скучаешь по больнице?

— Да, но и здесь я нужна. Принимаю роды, латаю разбитые коленки. — Джемма мимолетно улыбнулась. — Община сплотилась, мы помогаем друг другу. Меняемся, когда есть возможность, берем за помощь вещами. Кто-то оставляет нам еду и деньги в сумке на ручке двери. Наверное, один из клиентов отца, за юридические услуги.

— Как мило. — Роза знала, что ее сбережения пойдут семье на пользу.