Вечная молодость
Шрифт:
Вернусь к пани Генрике.
– Не знаю, что и делать, – сказала она мне. – Он в меня, похоже, влюбился, совсем голову потерял, а я стараюсь крепиться по мере сил, но я тоже влюбилась.
– Ну и отлично, – похвалила я. – И что?
– Да что вы, что ж тут хорошего? Он же моложе меня на семь лет!
– А он об этом знает?
– Даже не догадывается. Он думает, что мне лет двадцать пять-двадцать семь. Ума не приложу, как мне быть.
– Дать себя соблазнить, – твёрдо посоветовала я. – А признаться в своём возрасте только тогда, когда он окончательно с ума сойдёт.
Пани Генрика загрустила.
– Но ведь он меня бросит. Ещё пять лет – и мне будет тридцать семь, а ему
– И ничего. Сразу настройтесь на то, что он вас бросит, а пока будете счастливы. Каждую из нас в любой момент могут бросить, и из двух зол лучше уж быть к этому готовой, чем оказаться внезапно перед лицом такой ситуации. А что переживём – то наше. Да ну вас, не валяйте дурочку: это же вроде как не пойти в кино или на танцы, потому что потом надо будет возвращаться обратно домой!
На пани Генрику аргумент подействовал, она отважилась на роман с тем парнем. Встретив её через несколько лет, я испытала огромное удовлетворение.
– Я все хотела вас поблагодарить, – сказала мне пани Генрика с искренней признательностью, – это вы тогда меня уговорили. Он меня как раз только что бросил, и мне паршиво, но ничего страшного! Ведь я прожила с ним несколько прекрасных лет. Он меня на руках носил. Без вас я бы все сомневалась, как дурочка, и ничего бы не получилось. А теперь надо мне решиться и выйти замуж за кого-нибудь такого, средних лет… Это уже, конечно, не то, но все-таки человек рядом будет…
Я потеряла пани Генрику из виду и не знаю, что с ней произошло в дальнейшем, но подтверждение собственной правоты меня очень поддержало.
И я сразу вспомнила другую историю.
В «Энергопроекте» работала ещё одна чертёжница по имени Натя. Она, в свою очередь, происходила из так называемых социальных низов, и вкус у неё был уже сложившийся: красный плюш с кисточками и позолоченные люстры казались ей верхом красоты и элегантности. И что странно: при этом она умела одеваться с безошибочным вкусом, одежда её от плюша с кисточками отличалась как небо от земли. Инстинкт, что ли?.. И она твёрдо решила покорить одного конструктора, парня очень красивого и высокообразованного, владеющего иностранными языками, способного, с блестящей перспективой. Загвоздка была в его тогдашней даме сердца, девушке очень красивой и по уровню развития ему куда более подходящей. Натя, однако, отличалась обаянием, прекрасно танцевала на коньках и к тому же знала, чего хочет.
– Фиг он от меня просто так получит, – упрямо говаривала она мне. – Пусть сперва женится. И вы ещё увидите…
Увидела: он действительно женился, вызвав сенсацию во всем конструкторском бюро. И опять же я встретила Натю спустя несколько лет. Выглядела она потрясающе и сверхэлегантно.
– Я закончила школу, – призналась мне она. – Потому что, знаете, к нему приходят разные знакомые, коллеги. Мать честная, я же вообще не понимаю, о чем они говорят! Нет-нет, вы не думайте, я же не такая дура, чтобы рот разевать, я ни слова, все молчу, киваю, даже не улыбаюсь, и все думают, будто это я такая умная. Но ничего, я все лучше справляюсь, ребёночек у нас есть, а я, если угодно, и ещё одного могу родить…
По какой-то необъяснимой ассоциации у меня перед глазами встаёт пример собственного сына. Нет, Натя и её взгляды здесь ни при чем, сын вспомнился мне скорее в связи с пани Генрикой и её первоначальной причёской.
Я не динозавр и к причёскам молодёжи особенно не придираюсь, но в своё время была очень модной причёска под Иванушку-дурачка. Мой старший сын этой моде последовал, и была она ему исключительно не к лицу. Честное слово, очень тяжело смотреть на собственного ребёнка, если у него при этом рожа абсолютного дебила,
Насчёт его теперешних причёсок пусть голова болит у моей невестки.
Упустила я из виду и преступление, которое совершила на русской границе.
Шатаясь по стране на мотоцикле, доехали мы с мужем до Медыки и с интересом смотрели на пограничный пункт. Никто там в те времена не толпился, потому как границу дружбы невозможно было пересечь. Меня восхитили ворота, выкрашенные в весёленький, хотя и поблекший цветочек, я вытащила фотоаппарат и сделала снимок. Я ещё держала аппарат в руках и как раз переводила кадр, собираясь пощёлкать ещё какие-нибудь достопримечательности, но тут к нам подскочил какой-то тип и завопил, что здесь нельзя фотографировать! Никаких снимков!!! Ворота в цветочек составляют военную тайну!!!
Я спрятала аппарат за спину, боясь, как бы он у меня этот аппарат из рук не вырвал. Пусть и старая штуковина, но на что-то она пока ещё годится! Тип резко спросил, фотографировали мы уже что-нибудь или нет. Муж, который не видел, как я делала снимок, со всей искренностью отрицал страшное преступление. Благонадёжность из мужа била, как кипяток из гейзера, тип поверил нам на слово и велел убираться прочь. Мы уехали, а ворота в цветочек остались мне на память.
Точно так же выпал из памяти гусь, весьма существенный фрагмент, который я включила в «Леся».
Гуся выдумал Тадеуш, тот, который муж Евы, из Горпроекта «Столица». Он все нудил насчёт гуся и нудил. Дескать, есть замечательный способ запечь гуся в кострище. Этим методом пользовались русские солдаты: гуся пекут на костре в перьях и глине. Уговаривал он нас, уговаривал принять участие в этой нездешней дурости, и мы согласились!
Я долго вычисляла, когда же это было и кто с моей стороны участвовал в затее, Марек или Войтек. В принципе приключения на пленэре были скорее в духе Марека, но, с другой стороны, я очень сомневаюсь, что он допустил бы такой идиотизм. Только Ева, которой я в конце концов позвонила, убедила меня, что это был Войтек.
Войтека подробности не волновали, поэтому место свершения кретинизма выбирал Тадеуш. Закоренелый харцер, который никогда в жизни не стал бы жечь костёр в лесу. Только у воды! К тому же другой необходимый элемент кулинарии заключался как раз в глине, вот мы и поехали на Вислу.
Важнее глины был только сам гусь, можно сказать, исходный продукт. Мы собирались купить гуся в первой попавшейся деревеньке над Вислой, и наша вера в традиции польского крестьянства едва не прикончила в зародыше всю затею. Бабы наотрез отказывались продавать нам гуся, утверждая, что сейчас не сезон. Гусей надо есть в октябре, а пока только конец августа. Мы все-таки упёрлись на своём и вытребовали гуся, не обращая внимания на выражение лица селянки, которая смотрела на нас, как на скопище слабоумных. Вероятно, она решила, что мы сбежали из Творок – знаменитой варшавской психлечебницы, – и продала нам гуся из обычного страха перед сумасшедшими. Она даже забила птицу и выпотрошила, но по нашей просьбе не стала гуся ощипывать.