Вчетвером

Кеннеди Слоан

Не было никакого сочувствия к Ною... не с такими придурками, как Дерек, возглавлявшими атаку. Его немота только подпитывала слухи о нем. Некоторые дети из кожи вон лезли, пытаясь заставить его заговорить, например, ставили ему подножку в коридоре или бросали в него предметами. Несколько месяцев назад мне, наконец, надоело наблюдать, как мучают младшего мальчика, когда я нашел Дерека и еще нескольких парней из команды, издевающихся над Ноем в попытке засунуть его головой в унитаз. Мы с Дереком еще никогда не были так близки к драке, но, к счастью, Джек вытащил его из уборной. Мой друг, должно быть, заметил что-то во мне, чтобы понять, в какой ярости я был, потому

что он схватил Дерека за руку и приказал всем выйти. Когда мы остались вдвоем с Ноем, он стоял в углу с отсутствующим взглядом. Я спросил его, все ли с ним в порядке, но когда он не ответил, я оставил его в покое. Моего вмешательства, казалось, было достаточно, чтобы дети немного отстали от Ноя, хотя они по-прежнему дразнили его словами или обходили стороной, когда он проходил мимо.

Несмотря на то, через что ему пришлось пройти в тот день в уборной, Ной не плакал и не издавал ни звука, так что, услышав его сейчас, я покрылся мурашками. Это делало его голос таким… человечным.

И сломленным.

Несмотря на то, что учитель упомянул, что Ной не может говорить, никогда не было никаких конкретных доказательств того, почему он не мог. Предположения, да. Доказательств - нет.

– Ной, - повторил я, придвигаясь к нему ближе.

Единственным источником освещения в комнате был свет от уличного фонаря, проникавшего через окно. Ной спрятал лицо в скрещенных руках, лежащих на согнутых коленях. Я понятия не имел, что делать, поэтому просто молча стоял там какое-то время. Я уговаривал себя оставить его в покое, но не мог заставить себя пошевелиться. Я мог бы позвонить отцу и Марджори, но сомневался, что это поможет Ною. Судя по тому немногому, что я видел в его общении с Марджори, их отношения были довольно напряженными. И мой отец не очень-то сочувствовал Ною. Я слышал, как он называл его так же, как и дети в школе.

– Ной, - сказал я, присев перед ним на корточки.
– Я знаю, что ты, наверное, хочешь сейчас побыть один, но ты не возражаешь, если я просто посижу с тобой немного? Я, эм...

Я обнаружил, что не нахожу слов, и в итоге остановился на том, что я на самом деле чувствовал, вместо того, чтобы сказать то, что, как мне казалось, он хотел услышать.

– Моя мама... Однажды ей стало очень грустно, но так часто бывало, так что я подумал, что это так же, как и все остальные разы, и она придет в себя. Но этого не случилось, а потом было слишком поздно, и я просто… Я просто думаю, что хочу немного посидеть здесь с тобой, хорошо?

Боже, могло ли это прозвучать еще более нелепо? Это было неубедительное объяснение.

Ной никак не отреагировал. Он просто плакал. Я сел перед ним и стал ждать, но когда рыдания, казалось, не стихали, а становились все сильнее, я обнаружил, что мои тело и разум находятся в состоянии войны. Мой разум велел мне отступить и оставить его в покое… не слишком привязываться к этому странному, милому, красивому мальчику, который не разговаривал. Но мое сердце не принимало никаких возражений, и, прежде чем я осознал, что делаю, я придвинулся к нему так, что мы оказались сидящими бок о бок. Моя рука двигалась сама по себе, когда я обнял его за плечи. Тихое бормотание, слетавшее с моих губ, не походило на настоящие слова, но я продолжал их произносить, поглаживая его по спине. Казалось, прошли часы, прежде чем он хоть как-то отреагировал.

Когда он это сделал, то не стал сдерживать рыдания или пытаться отстраниться от моих прикосновений.

Вместо этого он внезапно повернулся ко мне и положил голову мне на грудь. Его рука обвилась вокруг моего тела,

и он слегка прижал меня к себе. Рыдания сотрясали его снова и снова, так что я просто прижимал его к себе так крепко, как только мог.

– Шшш, все в порядке, Ной, ты со мной. Все будет хорошо.

Он не ответил, но я заметил книгу в его руках. Ту, которую он повсюду носил с собой. При ближайшем рассмотрении я понял, что это была вовсе не книга, а какой-то дневник.

Прошло добрых пять минут, прежде чем он успокоился у меня в руках. Когда он, наконец, это сделал, то просто остался так, тяжело дыша.

– Ной, ты можешь рассказать мне, что случилось?
– спросил я, а затем покачал головой, услышав свои собственные слова. – В смысле, ты можешь написать это мне?

Сначала он не ответил мне ничего осмысленного, но когда все-таки ответил, я был очень разочарован.

Потому что он высвободился из моих объятий.

И мне, правда, нравилось держать его в своих объятиях.

– Это твой дневник?
– спросил я.
– Я имею в виду, ты пишешь в нем?

Я был ошеломлен, когда он покачал головой. По его щекам потекли слезы. Он без особого энтузиазма вытер их.

– Прости, я не хотел...

Я резко замолчал, когда увидел листок бумаги, лежащий рядом с ним. Я потянулся за ним и понял, что это был старый, потрепанный лист линованной бумаги, разорванный пополам. Мои глаза остановились на последних словах на странице, и я почувствовал, как мое сердце болезненно сжалось в груди.

Сегодня я стал отцом. Мой сын, Ной, наконец-то, здесь, и он самое совершенное существо, которое я когда-либо видел.

– Ной, - выдохнул я, когда понял, кому, вероятно, принадлежал дневник.

Ной медленно повернулся, чтобы посмотреть на меня, затем увидел листок бумаги в моей руке. Он осторожно взял его у меня и с любовью раскрыл дневник. Я с ужасом увидел, что многие страницы в книге были вырваны. Между страницами было вклеено несколько фотографий, но я не мог сказать, были ли они также вырваны. Ной открыл страницу в начале дневника... которая, похоже, принадлежала к оторванному фрагменту. Ной попытался сложить листок бумаги так, чтобы он снова стал целым, но, конечно же, он не удержался на месте. У него вырвался сдавленный крик. Вид выцветшего красного пятна, оставшегося после того, как Дерек пролил кетчуп на дневник, привел меня в ярость.

– Это сделал Дерек?
– спросил я.
– Он порвал страницы?

На самом деле я не ожидала ответа, но когда Ной медленно повернул голову и посмотрел на меня влажными изумрудными глазами, я затаил дыхание. Мне показалось, что он сжал мои легкие своими пальцами.

Слова, которые, как я думал, он собирался произнести, не прозвучали, но когда он выдержал мой пристальный взгляд и медленно покачал головой, я почувствовал, как по мне обдало смесью жара и холода. Я все еще злился, что кто-то порвал дневник его отца, но осознание того, что он «разговаривает» со мной, подняло меня на седьмое небо.

Ной указал на себя.

– Ты сделал это?
– спросил я.

Он поколебался, затем кивнул. Я уже собирался спросить его, почему, когда по его щекам потекло еще больше слез, и он снова посмотрел на разорванную страницу.

Я понял, что не имеет значения, почему он это сделал. Мои отношения с собственным отцом были испорчены, но я все еще боготворил землю, по которой он ходил. Он был моим отцом, я был его сыном... Дальнейших объяснений не требовалось. Семья может выявить лучшее и худшее в каждом из нас.