Вавилонская башня

Смирнов Александр Сергеевич

— А разве генерал не усомнился в компетенции докладчика, когда выгнал его с трибуны?

— Мы сейчас обсуждаем не генерала и не докладчика.

— А кого, меня?

— Да вас, — вдруг вступил в разговор майор. — Кем вы были во время гражданской войны?

— Штабс-капитан.

— А каков ваш дворянский титул?

— Барон. А это имеет какое-нибудь значение?

— Конечно, имеет.

— По крайней мере, когда я командовал партизанским отрядом, а потом и полком, это значения не имело.

— Когда вы командовали партизанским отрядом, это значение не имело, а вот когда вы стали командовать полком…

— Я не сам себя назначил на эту должность.

— Война заканчивается, господин штабс-капитан.

— Товарищ полковник, — поправил майора Андрей Петрович.

— Да, да, я так и хотел сказать. Так

вот, будущее немецкой армии, я полагаю, вам известно. Она скоро просто прекратит своё существование. Поэтому противником её можно уже не считать. Что же касается наших союзников: американцев и англичан, то их армии никто уничтожать не собирается, сейчас, по крайней мере. И сейчас, в свете политического противостояния, именно эти государства являются нашими главными идеологическими противниками. Именно это и пытался вам растолковать докладчик. К сожалению, у него этого не получилось. Он испугался ваших звёзд на погонах. Ему не удалось определить, что вопросы задаёт не советский полковник, а штабс-капитан белой армии.

— Ну, вы и хватили!

— Да, да, вы не ослышались. В идеологической борьбе вы так и остались штабс-капитаном…

Далее диалог превратился в монолог, пересказывать который нет никакого смысла, ибо читатель, давно отвыкший от коммунистической пропаганды, прочитав не более пяти строк, непременно отложит книгу и уже никогда не возьмётся читать автора, страдающего, как минимум шизофренией.

В словах майора не было и намёка хоть на какую-нибудь логику. Она целиком состояла из цитат партийных документов и выступлений политических деятелей различного уровня. При этом майор, вероятно желая показать полковнику своё превосходство в идеологических познаниях, не упускал ни одного съезда и пленума партии, начиная с октября семнадцатого года. Андрей Петрович сначала слушал оратора внимательно, пытаясь разобраться, что собственно он хочет сказать, но потом, поняв, что это совершенно невозможно, только делал вид внимательного слушателя, а сам удалился в своё прошлое.

Ему вспомнились кадетские годы, когда он был совсем мальчишкой. Это было самое лучшее время его жизни. Там не было никакой политики, никаких партий — была только преданность императору и отечеству, а ещё было детство весёлое и беззаботное. Но почему-то всё вдруг внезапно изменилось. Война четырнадцатого года вырвала его из рая. Кадетский корпус был окончен по ускоренной программе, и молодого поручика у которого и усы-то толком ещё не росли, бросили в самое жерло первой мировой войны. Ни офицеры, ни тем более солдаты не понимали: для чего вообще нужна эта война? Кто против кого сражается? Кто кого хочет завоевать? Этого не знали ни немцы, ни русские. На всё воля божья и царя-батюшки, ибо только он и есть помазанник и наместник всевышнего на земле нашей грешной. Однако помазанник, казалось, совсем забыл о своих подданных. Эшелоны с боеприпасами и провизией приходили к фронту всё реже и реже, а вследствие этого, составы с калеками и ранеными отправлялись в тыл битком набитые всё чаще и чаще. Не припомнить, кто первый пустил эту фразу, но вскоре с чьей-то лёгкой руки солдат стали называть пушечным мясом. Такой цинизм резал уши, но к нему вскоре привыкли, и стали так называть не только солдат, но и офицеров. Неудачи на фронте, конечно, расстраивали воинов, но верность присяги и стойкость к превратностям судьбы заставляли честно выполнять свой воинский долг.

Ни успешное наступление противника, ни землетрясение, ни даже всемирный потоп — отречение государя-императора от престола заставила могучую и казавшуюся незыблемой державу содрогнуться и пошатнуться. Офицеры и солдаты не понимали, кому им служить. Командиры, лишившись в одночасье централизованного командования, самостоятельно пытались противостоять врагу, неизменно неся одно поражение за другим. Временное правительство, которое было спешно создано в Петрограде, занималось чем угодно, но только не нуждами армии. Про неё попросту все забыли.

Как черви после дождя, в полках повылезали различного рода агитаторы. Кого тут только не было! И кадеты, и эсеры, и анархисты. Социал-демократы, конечно, тоже были, но они как-то не отличались от всех остальных. Каждый оратор был щедр на обещания, но ничего путного предложить не мог. Солдаты и офицеры с удовольствием собирались на митинги, воспринимая их, как развлечение между боями. Они посмеивались над агитаторами

и старались своими вопросами поставить выступающего в безвыходное положение. Как только он замолкал и не знал что ответить, аудитория приходила в восторг: начинала свистеть, кричать и топать ногами. Это были минуты истинного наслаждения для измученных в окопах солдат. На этих представлениях забывались все тяготы и невзгоды войны. Серьёзно к выступающим стали относиться после того, как один оратор провозгласил лозунг: "Земля — крестьянам, фабрики — рабочим". Хихиканье среди солдат сразу прекратилось. Вопросы стали задавать не для того, чтобы загнать оратора в тупик, а чтобы узнать, как получить себе в собственность землю. И хотя офицеры понимали, что эти лозунги ничто иное, как абсолютная утопия, ничего с солдатами поделать не могли — мужик тянулся к земле, а значит к большевикам. И если офицеры продолжали подтрунивать над большевиками, обзывая их пустобрехами, то рядовые ждали приезда агитаторов и смотрели на них, как на единственную реальную политическую силу. И сила эта не заставила себя долго ждать: Под давлением тех же агитаторов, начались братания на фронте. Солдаты втыкали штыки в землю и уходили домой, надеясь получить свой заветный кусок земли. Армия, как силовая структура государства, началась разваливаться. Митинги стали протекать ежедневно, на них большевики пытались разъяснить солдатам основы марксизма, но кроме: "земля — крестьянам" и "заводы — рабочим" те ничего не понимали. К каким только сравнениям агитаторы ни прибегали, что только ни придумывали — ничего не помогало.

Андрей Петрович стал вспоминать эти сравнения, но почему-то ничего не мог вспомнить.

— Гидра капитализма! — вдруг громко, как будто с митинга семнадцатого года прозвучал голос майора.

— Точно. Именно гидра. Как это я вспомнить не смог? — сказал Андрей Петрович.

— Что не могли вспомнить? — не понял майор.

Полковник моментально перенёсся из прошлого в настоящее. Вместо революционного митинга он находился в помещение политуправления, а вместо агитатора на него смотрел майор.

— Извините, это я так… Вспомнил прошлое.

— Вы что, не слушаете меня?

— Отчего же? Очень даже слушаю. Вы остановились на гидре капитализма.

Майор недоверчиво посмотрел на полковника и снова продолжил свою вдохновенную речь.

После октябрьского переворота армия окончательно развалилась. Те, кто хотел получить в собственность землю и фабрики, оказались в Красной армии, а те, кто олицетворял собой ту самую гидру, был вынужден оставаться в белой. Увы, но Господь бог уже перемешал к тому времени языки людей. Корнилов говорил на одном языке, Деникин на другом, а Врангель на третьем. Каждый, вместо того, чтобы объединять разбитую лихолетьем страну, пытался, не слушая других, самостоятельно решить задачу, которая решалась только сообща. Вместо того чтобы объединяться, и красные и белые втянулись в братоубийственную резню неслыханную по жестокости. Андрей Петрович, к тому времени уже штабс-капитан, занимал место заместителя начальника штаба. В его обязанности входило разработка тылового обеспечения отступающих войск. Штаб, организованный наспех в одной комнате вмещал и службу тыла и разведку, и контрразведку.

Андрей Петрович отчётливо вспомнил, как в комнату, где он работал с документами, привели избитого до полусмерти пленного красноармейца. Поручик контрразведки подвёл его к командиру полка и отрицательно помотал головой.

— Ничего не говорит, сволочь!

— Расстрелять, — коротко ответил командир.

От этих слов сердце чуть не остановилось у штабс-капитана.

— Господин полковник, остановитесь! Ну, нельзя же так!

Полковник вопросительно посмотрел на штабс-капитана. Тот подошёл к командиру и начал шептать ему на ухо:

— Господин полковник, я же готовлю план отхода наших войск за границу.

— Ну и что? — не понял командир.

— Убивать то зачем? Всё равно это уже ничего не решит. Он же такой же русский, как и мы с вами.

— Ах, вот оно что! — перешёл на крик командир. — Значит вы здесь все чистенькие, а я один грязненький! А не кажется ли вам, штабс-капитан, что из-за таких же чистоплюев мы и проигрываем эту войну? Молчите? То-то же. Так вот, дорогой мой, вам не удастся остаться в этой бойне чистеньким. Вы поняли? Я повторяю свой приказ — расстрелять! И приведёте его в исполнение вы штабс-капитан!