Вавилон
Шрифт:
Набусардар сделал несколько шагов, чтоб убедиться, что сознание не оставило его, глубоко вздохнул, — нет, еще жив.
Итара бесшумно вышел, лишь сквозняком взметнуло полы его плаща.
Дверь осталась открытой, потоки воздуха шевелили шерстяные занавесы. С улицы донесся голос, требовавший пропустить в дом командования армии.
Безошибочно узнав его, Набусардар приказал страже отворить ворота.
— Нанаи! — только и смог вымолвить он, когда посетительница переступила порог и дверь за нею затворилась.
Она стояла перед ним в шлеме и длинном плаще, надетом поверх женского платья.
— Я явилась к тебе, мой господин, прости мне этот поступок, — проговорила
Набусардар окаменел. Слезы любви блеснули в его глазах.
Нанаи негромко продолжала:
— …не потому, что опасалась за тебя, — о, могла ли я опасаться за моего Набусардара?! Прошу, выслушай меня, господин.
Она выждала, но, не получив ответа, взяла Набусардара за руку и, усадив на скамью, обняла за плечи.
— Ты недоволен моим приездом, господин, но и не гонишь меня?
Он судорожно стиснул кулаки, пытаясь унять глухую тревогу и боль.
— Ты так молчалив, — нежно проговорила она, — но я понимаю. Не один раз касалась я ладонью твоего лица, твоей груди, я знаю, как тебе трудно. Тяжелое время переживаешь ты, потому я и пришла к тебе, потому и прошу, выслушай!
— Нанаи, моя единственная, несравненная, — проговорил Набусардар, заставив себя улыбнуться, — говори, говори, быть может, твой животворный голос исцелит меня.
Прижавшись щекой к его плечу, она сказала:
— Целыми днями не выхожу я из комнаты, где ты позволил устроить мою мастерскую. Четыре стены да чистое небо над головою. На полу — бочки с глиной, мокрая холстина, инструмент, которым Гедека учит меня работать. На стенах — самые лучшие мои друзья, барельефы из жизни славного Навуходоносора, при котором жили и умерли мои предки. Посреди комнаты на подставке — изваяние матери с младенцем на коленях. Скоро я закончу его. Стоит тебе увидеть ее — и ты забудешь обо всем на свете. Мать обращена лицом на восток, и когда поутру восходит солнце, она улыбается его первым лучам. Улыбается, как улыбалась бы я сама, кормя своего сыночка.
Не удержавшись, Набусардар порывисто обнял Нанаи. Наперекор чванливой вавилонской знати, наперекор всему миру он будет слушать ее и не выпустит ее рук из своих.
— Так, мой Непобедимый, день за днем проводила я безмятежно, наедине со своей скульптурой, со своей мечтой. А сегодня, когда я вошла в мастерскую, мне показалось, что там кто-то прячется, хотя, ты знаешь, никому, кроме меня, входить туда не дозволено. Мне почудилось, будто за мной наблюдают. Но в комнате никого не было. Я протянула руку к ларцу из черного дерева, который ты заказал для моих инструментов, и, к удивлению, вместо железного резца нашла там кинжал, нашу семейную реликвию, у нас ее передают из рода в род… Тот самый кинжал, с которым я пасла овец. Не знаю, как он туда попал, но я схватила эту драгоценность и стала рассматривать. На рукоятке ее выбита надпись: «Жизнью пожертвуй, Гамадан, во имя чести и народа». Прочитала я это и забыла об улыбке «Матери с младенцем». Кровь вскипела во мне, словно бурный поток. Я бросилась во дворец и застала там Теку. Она как увидела кинжал, так глаз с него не спускала.
— Ты что-нибудь знаешь об этом кинжале? — спрашиваю ее с подозрением.
— Tсc… — Она остановила меня, приложив палец к губам. — Его посылает тебе добрая Таба, которую ты считала умершей. Ты единственная продолжательница рода, и он принадлежит тебе по праву наследства.
— А что с отцом? — спрашиваю я, зная, что Эсагила, испугавшись твоей угрозы, отпустила его… Правда, однажды ночью, в праздник богини Иштар, они подожгли наш дом. Отец
— Ты правильно сделала, моя бесценная, — кивнул Набусардар, сжимая в своих ладонях ее руки. — Сознаюсь, мне было известно, что дом ваш сожгли, но я не хотел печалить тебя злой вестью. Я давно предлагал твоему отцу поселиться в моем дворце, но он отказался. Просил отпустить его на землю предков. Не взял и денег; надеюсь, он примет их от тебя.
— Пока жива Таба, сестра Синиба, я за отца спокойна. Она такая же бесстрашная, как и мой дядя. Неспроста послала она мне кинжал. Запертая в четырех стенах, плененная твоей любовью, я забыла о том, что творится на белом свете. Не знала даже, что персы сокрушили Мидийскую стену, что под Холмами пали двадцать тысяч воинов и храбрый Наби-Иллабрат. Об этом я узнала только теперь. Если бы не кинжал, я до сих пор ходила бы как зачарованная вокруг своей «Матери с младенцем». Кинжал вернул меня к действительности, и вот я здесь. Ты понял меня?
— Не совсем… Что же все-таки привело тебя сюда?
Под окнами зазвенели мечи — новые, булатные мечи, выкованные на заказ оружейниками из Дамаска. Солдаты рубились, испытывая их прочность.
Заслышав звон металла, Набусардар встрепенулся.
— Пойдем, я хочу, чтобы ты видела, какими мечами вооружил я мою армию.
Они наблюдали с террасы за молниеподобным сверканием мечей на плацу, и тут Нанаи проговорила умоляюще:
— Я пришла к тебе просить, чтобы ты опоясал меня мечом, о мой господин.
Он вздрогнул — что такое она говорит?
— Да, за этим. я и пришла к тебе. У тебя полегло двадцать тысяч воинов, вот я и решила, что смогу заменить хоть одного из них.
Теперь он понял. В голове его разом прояснилось, точно вспыхнули миллионы факелов, их пламя рассеяло угрюмый сумрак, в который вверг его душу Итара. Нет, нет, совсем он не одинок! Она — с ним, она неотделима от него, как неотделимо дыхание от живого тела, луч от солнца, роса от зари. Сбылось то, о чем мечтал он!
— Ты готова заменить одного из двадцати тысяч павших… А для меня ты значишь много больше. Ты до последнего дыхания будешь защищать Вавилонию, верю, но нельзя же всем умереть. Кому-то и жить надобно. Ты вернешься в Борсиппу и там переждешь злую годину. Я уже не смогу покинуть армию, но сердцем всегда буду рядом с тобой. Твой образ для меня — и меч и щит в бою. Клянусь, я одолею персов, а если царь и тогда откажет мне в моей просьбе, я сложу с себя благородный сан и все равно возьму тебя в жены. Я и теперь считаю тебя женой, матерью моих сыновей, которых подарит мне твое благословенное лоно.
— Я единственная наследница рода Гамаданов, господин, — стояла на своем Нанаи, — и мой долг — в годину опасности защищать родину с оружием в руках наравне с мужчинами. Не знать мне покоя ни днем, ни ночью, если я сложа руки буду смотреть, как умирают другие, как ты рискуешь жизнью…
— Я поклялся тебе одолеть персов, еще раз клянусь в этом священной нашей родиной и нашей любовью. Возвращайся в Борсиппу и жди победного конца этой кровавой войны. Никто не вправе потребовать, чтобы я и тебя принес в жертву; сознание, что ты жива, придает мне силы. Мысль о том, что ты в безопасности, наполнит меня отвагой. Твоя гибель подкосит меня. Послушайся, моя несравненная, жена моя, кровь и жизнь моя.