Васина Поляна

Чумичев Левиан Иванович

— Эй, эй! Лось! За вора заступаешься? Видишь, он сколько картошки загубил!

Ленька почувствовал, что его оттаскивают от столба. Он оглянулся, увидел перед собой ненавистное лицо Меченого. С ходу боднул головой это лицо. Раскровавленный нос Меченого увяз в толпе зрителей. А сбоку уже наседал Сурок.

— Люди, люди! Разве можно так! — кричал где-то рядом Яков Матвеевич.

Сурок и очухавшийся Меченый дубасили Леньку. Орали:

— Это дружок евоный!

— Вместе воровали!

Яков Матвеевич выхватил Леньку. Они побежали.

Собственно, бежал старик, а Ленька держался за его руку и деревянно переставлял ноги. Рядом шатался Алька.

* * *

Они вошли в дежурку.

— Дяденька, — обратился Ленька к дежурному, — а что теперь с Алькой будет?

Дежурный спросил:

— Вы кто такие?

— Ленька я, Лосев.

— Моя фамилия Неверов, — сказал музыкант.

Сразу же раскрылась дверь, и в дежурке появился однорукий милицейский офицер. Улыбаясь, он протянул единственную руку Музыканту:

— Здравствуйте. Старший лейтенант милиции Рафиков.

— Здравствуйте. Композитор Неверов.

Неверов притянул к себе Леньку. Сказал начальнику:

— У меня к вам просьба. Этот мальчик Леня смелый и… голодный. Не дай бог, если такие мальчики будут не с нами, если их сломает голод. Помогите. Я очень прошу.

— Гм, — закряхтел начальник. — Сколько тебе лет?

— Четырнадцать… А Альке, вон стоит, ему тринадцать…

— Ну, с ним потом. А ты… на завод пойдешь?

— А примут?

— Сейчас мы это дело уладим, — и начальник потянулся к телефонной трубке.

* * *

— Пойдешь в ШИХ, — сказал начальник цеха.

Ленька согласно кивнул головой.

Молоденькая симпатичная табельщица повела его по галерке мимо множества дверей с табличками.

«Плановый отдел», «Бухгалтерия», «Конструкторское бюро», «ОТК», — не успевал читать Ленька.

Сам цех шумел внизу. Несколько пролетов занимали разнокалиберные штамповочные прессы. У каждого сидела штамповщица.

Маленькие прессы, часто и громко чавкая, жадно глотали узкие полоски жести и так же быстро отплевывались готовыми деталями. А женщины все подсовывали ненасытным машинам жестяную пищу.

Большие прессы размеренно, с грохотом обрушивались на железные листы и, глухо крякнув, выбрасывали звонкие блестящие цилиндры.

Среди этого грохота стояли два ряда верстаков, отгороженных друг от друга металлической сеткой.

За верстаками на круглых табуретках сидели рабочие и что-то делали. Иногда они подходили то к сверлильному, то к шлифовальному станку. А у строгального, фрезеровального и двух токарных стояли постоянные рабочие.

Лосев разглядывал этот новый для него мир с галерки. Табельщица его не торопила.

— Теть, а что такое ШИХ?

— А вон, — табельщица указала на верстаки. — Штамповочное инструментальное хозяйство. Тут самые квалифицированные слесаря работают.

…Начальник группы подвел Леньку к одному из верстаков:

— Сергей Иванович, вот тебе ученик.

Круглолицый пожилой

человек не сразу оторвался от работы — навернутой на напильник шкуркой он зачищал какую-то железяку. Наконец перестал работать, вместе с табуретом повернулся к Леньке, снял очки, вытер о ветошь руки.

— Смирнов Сергей Иванович.

— Лосев Леонид.

Начальник группы ушел, а мастер сказал:

— Так, Лявонтий, значит. Хорошее имя Лявонтий.

Он назвал Леньку по-дедушкиному, а сам цепко оглядывал парнишку. Осмотром остался доволен:

— Ничего, ладным будешь. Я таким же начинал. Бери вон табурет, садись ближе, поговорим-потолкуем.

Ленька подвинул смешной табурет с вертящимся сиденьем, крутанул, и сиденье моментально выросло.

— Сам-то откуда?

— Здешний. Кирзаводский.

— А, слыхал я — плохой народ там живет, сквалыжный.

— Всякие есть.

— Ну ладно, Лявонтий, а вот скажи, ты книжки читать любишь?

— Не все.

— Ну, а какие?

— Про зверье всякое, чтоб лиса или медведь охотников обманули. Про пчел, муравьев — как живут.

Смирнов поскреб за ухом:

— А из людей?

— Про Овода, про Дубровского… про Павку Корчагина, когда он маленьким был… Мне что работать-то? — вдруг спросил Ленька.

— А ничего пока. Сиди, вникай. Инструмент вот общупай-обсмотри. — Сергей Иванович кивнул на аккуратно разложенный инструмент.

— Это что будет?

— Молоток.

— Забудь. По-нашему — ручник.

— Это?

— Напильник.

— Забудь. Пила. Вот с крупной насечкой — драчовая, это — личневая, а маленькие — бархатные. Дальше запоминай, Лявонтий. Лёрки, их три штуки бывает. Уразумел, для чего они? А это, наоборот, метчики. А вот мерительный инструмент: маузер, штангенциркуль, микрометр… это тоже надо: керно, чертилки, зубило… Теперь так, Лявонтий. Делаем мы штампы. Ну представь, пришел заказ на, предположим, тыщу вот таких штукенций. Попробуй выпили ее вручную. Выпилить, конечно, можно, десяток, ну два, а тут тыща, а то и больше… Выручает штамп. Сделаешь его, он тебе за смену сколь хочешь намолотит. Вот смотри — штамп я делаю. Это нижняя плита, на ней колонки, матрица крепится. Верхняя плита — на ней втулки, пуансон. Чтоб это дело толком усечь, в чертежах разбираться надо, стал быть, башкой шурупить. Ну и чтоб руки были. Ведь всё сам делаешь.

Мастер приподнялся, подал Леньке ручник, зубило, зажал в тисах проволоку:

— Руби!

Ленька поставил зубило, ударил — обрубок толканулся в сетку.

— Молодец, — похвалил Смирнов. — Только ты не всей рукой бей. Тут столько силы не надо. В кисти чтоб она согнулась — и хватит. И чтоб ручник свободней ходил, дай-ка.

Мастер крутнул табурет, сел вместо Леньки. В это время от конторки позвали:

— Смирнов!

Мастер обернулся. Он вглядывался в пролет, а молоток стучал по зубилу. Руки работали сами. Ровные, одинаковые проволочные обрубки пулеметно стреляли в сетку.