Варвары из Европы
Шрифт:
Самая страшная и эффективная месть — самая простая. До жути примитивная. Надо выставить её воровкой — выйдет дёшево и сердито. Ославлю на всю вселенную. Украдёт у меня, скажем, колье: я же вижу, как у неё блестят глаза при виде этих переливающихся каменьев. Вот я и подброшу ей «лучших друзей девушек» (которые, кстати, неплохо бы гармонировали с блеском её жадных глазищ).
Завтра Жорик укатит со своей Лялькой на уик–енд (пусть потешится — мне же меньше забот) — чем не шанс?
Попрошу её побыть «хозяйкой» на пару часов; как раз в это время колье исчезнет и найдётся в её сумочке (всё будет со свидетелями, само собой: охранник явится по специальному сигналу,
Эллина, как и следовало ожидать, легко согласилась заменить хозяйку.
Однако эта девка переиграла Натали — та просто не ожидала подобной прыти от няни. Они, словно подружки, по просьбе Натали поднялись в её спальню под невинным предлогом — примерить колье под новое платье. «Простушка» Эллина сначала даже отнекивалась. А потом.
Потом разыгралась трагедия. Наручники, насилие, унижение (а у Эллины самым волнующим местом оказалась грудь, да, грудь!). Конечно, у Натали были свои козыри (например, пистолет, предусмотрительно положенный под подушку (до него, слава Богу, можно было дотянуться!), подслушивающее устройство); но в целом, надо признать, ситуацию контролировала Эллина.
Появление и поведение Гомера было приятной неожиданностью. Казалось, он ведёт себя так, будто герой его книги заглянул в её спальню. Но потом всё встало на свои места: мужчина, как и следовало ожидать, оказался типичным мужланом, умолявшим её о любви под дулом пистолета.
Разумеется, она подыграла ему. Незнакомец, которому удивительно шло имя Гомер, наклонился над трупом мужа, давая понять, что у неё нет выхода: или она говорит «да, любимый» — или немедленно падёт от руки трупа–мужа, как он только что на её глазах был добит бездыханной интриганкой. Мёртвые убивают живых: это давно уже никого не удивляет.
Натали рассчитала всё до секунд. Услышав «так могу ли я рассчитывать?», она быстро сунула руку под подушку и вытащила оттуда дорогой револьвер, похожий на безобидную безделушку. Чтобы не пришлось добивать человека вторым выстрелом, чтобы не продлять его агонию, да и самой понапрасну не испытывать отрицательных эмоций — не подпускать к себе смертных страхов, она целилась прямо в голову; но Г омер неожиданно дернул головой и пуля попала ему в горло. Он захрипел и повалился.
Она легко отскочила от батареи на расстояние вытянутой руки и склонилась над ним.
Раздался выстрел.
VI
Воевать с женщиной бессмысленно: победа унижает мужчину, а поражение, естественно, не красит.
Тот, кого дамы называли Гомером, лежал на паркете (всё же надо отдать должное: паркетные рейки были подогнаны одна к другой накрепко, и даже не шевельнулись, приняв тело) рядом с ***. Рука Гомера накрыла руку ***, и со стороны могло казаться, что мужчины лежат на спинах, взявшись за руки, и рассматривают потолок, заслоняющий им небо.
Гомер улыбался: в его памяти мгновенно всплыли строки, казалось бы,
Над ним склонилось лицо прекрасной незнакомки — Натали, женщины, с которой он познакомился совсем недавно, но знал целую вечность, ибо искал её всю жизнь. И вот — нашёл.
— Зачем вы стреляли в меня? — спросил он, стараясь не обидеть её своим вопросом.
— Как зачем? Вы ведь решили действовать, как мой муж, г. ***. Вы сделали меня своей сообщницей. Вы решили действовать с позиции силы и запугать меня. Вы не оставили мне выбора. Вы же варвар. Вы — чудовище.
— С чего вы взяли? — хитро прищурился он.
— Вы хотите сказать, я не права?
Она улыбнулась — и подмигнула ему. Гомер готов был поклясться, что сделала она это с намерением и будучи в курсе всех его непростых отношений с «Пиковой дамой».
— Хорошо, давайте начистоту. У нас были бы деньги, я чувствую, что готов полюбить вас. Что помешало бы нам быть счастливыми?
— Вы знаете, именно то, о чём вы писали. Помните? «Чудовище — это слишком простая формула героя для позднего Пушкина. Иначе сказать, «чудовище» Германн заслужил не потому, что в нём совсем нет ничего человеческого, душевного, а потому, что его «расчёты» дьявольски размывали незримые, но определённые грани между добром и злом. Наш герой и справедлив, и честен, и принципиален на свой прагматический лад. Меньше всего он напоминает опереточного злодея с чёрной душой. В том–то и дело, что всё дальнейшее оказалось возможным вследствие того, что мастерский расчёт в сочетании с пылким (нездоровым?) воображением резко усложнил картину простой и грубой реальности, придав ей черты таинственной бесплотности, что позволило довершить нравственный портрет героя. Собственно, усложнение реальности означало всё то же магическое стирание отчётливых пределов между миром тем и этим, сном и явью, иррациональным бредом и расчётом. Незаметно для себя серьёзный Германн втянулся в игру, где он давно уже был de facto вне морали, продолжая мерить действия свои мерками графини, Томского, Лизаветы…»
Такие как я и такие как вы не могут быть счастливы. Мы выбрали деньги. Мы заигрались. Только варвары могут играть в жизнь.
— Но я не играл! — возопил Гомер, тщеславно возомнивший себя Одиссеем.
— Получается, что играл. Жорика ведь убил? Убил. Значит, играл.
— Но ведь он был сволочь. Взамен я хотел получить любовь и счастье. Разве это не благородные желания?
— Убьёшь сволочь — сам станешь сволочью. А любовь и счастье строятся не на крови.
— Откуда ты всё это знаешь? Ты угадываешь мои тайные мысли? Мне хочется пригласить тебя на мазурку.
— Откуда я знаю, что человек вовсе не так плох, как на себя наговаривает, но отнюдь не так хорош, как он себе воображает? — спросила «Лиза» (лиса, лиса!). — Я не могу позволить себе роскошь жить иллюзиями в надежде заколдовать и изменить реальность.
Она склонилась над теряющим сознание Г омером. Лицо её показалось до боли знакомым: это была сама омолодившаяся Пиковая дама, подмигивающая ему беспрерывно — так, словно лицо её перекосил нервный тик.
Раздался выстрел.