Варвары из Европы
Шрифт:
По истечении месяца со дня нашего знакомства Эллина сделала мне интересное предложение.
— Мы вместе уже тридцать три дня. Как насчёт того, чтобы отметить это событие?
По её словам, все чады и домочадцы во главе со знаменитым хозяином особняка, в котором она подрабатывала, на выходные отправятся самолётом куда–то к морю. Дома, естественно, никого не будет — кроме прислуги (но это, как она тут же добавила, не проблема). Более того, г. *** попросил её присмотреть за домом, оставшись практически за хозяйку. Что я об этом думаю?
Я откровенно ответил, что у меня по этому поводу нет никаких соображений.
— Плохо, —
По–моему, чужой дом и выходные (временное ослабление хомута) не имели со счастьем ничего общего, однако я не стал и отказываться: относительно беспринципное любопытство писателя и здесь взяло верх.
— С удовольствием провёл бы уик–энд вместе с тобой, моя прелесть.
— Там есть баня, бассейн, биллиард, камин, домашний кинотеатр…
Глаза Эллины горели: я впервые видел её столь возбуждённой. Клянусь, я прочитал в её глазах наглое продолжение бесконечного перечисления предметов роскоши: в них чёрным реактивным следом — чёрным по чёрному — было написано: «Когда–нибудь всё это станет моим!». Смотреть на неё было одно удовольствие: она напоминала ухоженную ведьму, чертовски простодушную, по–адски непосредственную и потому ангельски привлекательную. Впервые к моему чувственному желанию добавилось что–то личное: я увидел в ней живую женщину. И как же обворожительно всё живое, пусть и опасное!
Я сказал ей об этом. Она посмотрела на меня. В её чёрных глазах раскалённо пылало нескрываемое желание. Вот тогда я впервые подумал о скорпионшах.
Она овладела мной так жадно и эгоистично, что я испугался её тяжёлой влажной страсти, причиной которой был, конечно, отнюдь не я.
Что ж… На свете счастья нет, замена счастью — такие вот обманчивые минуты, оставляющие в душе выжженные какой–то окисью, последним изобретением Нобелевских лауреатов, пустынные очаги, навсегда непригодные к плодородию. И я благодарен был моей подружке за щедрый подарок — два дня суррогатного счастья, возможно — забытья. В конце концов, годы жизни состоят из дней.
Хочешь прикоснуться к вечному — научись жить одним днём, освой науку ценить мгновение.
Всё это, лукаво, конечно, всё можно обернуть и в другую сторону, но…
Я ни о чём не жалел. Что есть, то есть. Если в жизни не складывается так, как желал бы, значит, не на те законы поставил. Обдёрнулся?
Бассейн был цвета неба — нежно–голубым и кристально прозрачным, с высоты птичьего полёта напоминавшим, наверно, драгоценный камень, украшающий перстень монстра. Мы с Эллиной плескались добрых два часа — и я никогда не видел её такой беззаботной и, чёрт возьми, счастливой на свой лад: другого слова не подобрать. Мы пили шампанское «Радзивилл», и оно удивительно гармонировало с ощущением искристости, сиюминутности и какой–то неотвратимой краткости, конечности (и потому — обречённости) происходящего. Игра — вот, пожалуй, точное слово. Я чувствовал себя в гладкой коже дельфина, взятой напрокат вместе с простыми и необременительными эмоциями. Мы играли и прекрасно отдавали себе в этом отчёт — только вот стоило ли портить игру неуместными рассуждениями и переживаниями, которые помимо воли моей роились у меня в подсознании, неразборчиво смешиваясь с пузырьками шампанского, и, ударяя в голову, затрагивали не только центры удовольствия, но и зоны тревоги?
Эллина была красива хищной красотой аккуратной акулы, в
— Всё, баста, — наконец, сказала она. — Я должна тебе кое–что показать. Пойдём.
И, оставив жабры и хвост, пришпорила, не оглядываясь. Я, стараясь не отставать, шлёпал за ней в мокрых сланцах, кутаясь в большой махровый халат густосиреневого цвета, от чего он казался теплее. Мы прошли застеклённый переход и оказались в вестибюле. Потом поднялись на второй этаж. Свернули в коридор, миновали несколько дверей и подошли к одной из них, предпоследней.
— Открывай, — сказала Эллина властным тоном. Этот тон был естественной кульминацией её сегодняшних перевоплощений. Улыбнувшись, я покорно нажал на ручку. Очевидно, следовало ожидать очередного приятного сюрприза.
Мы вошли в спальню. По центру комнаты стояла широкая двуспальная кровать (разобранная). К батарее наручниками — в позе распятого Христа — была прикована молодая женщина, которая сидела на полу в ночной сорочке. Её рот был плотно залеплен скотчем.
— Что происходит? — спросил я, холодея от предчувствия непоправимой беды. Страх необратимого — вот мой кошмар.
— Происходит исполнение желаний, — ответила Эллина, занимая позицию ближе к женщине и подальше от меня. — Знакомьтесь: бесподобная Натали, жена ***. Кстати, сейчас самое время поинтересоваться, за что ей такое счастье? Ей, а не мне — за что? А это (последовала небывалая по своей небрежности отмашка в мою сторону) — жалкий писатель, имени которого никто и никогда не узнает, потому что пишет он умно и непонятно, выдумывает слишком. Можно считать его Г оме- ром. Что же ты молчишь, Гомер?
— Приятно познакомиться, — сдержанно кивнул я; дело в том, что я давно для себя решил, что о хороших манерах не стоит забывать никогда и ни при каких обстоятельствах. И в данном случае я не видел оснований изменять своему принципу. Более того, иногда манеры становятся единственно доступной формой сопротивления.
В известном смысле мне и в самом деле было приятно: Натали, конечно, было неловко и неудобно, зато постороннему наблюдателю со всем доступным цивилизации комфортом можно было оценить все прелести её хорошо слепленной фигуры, которые свободный ночной наряд лишь подчёркивал; стройные слегка разведённые ноги и полноватая грудь, удачно приоткрытая разрезом сорочки, продолжали впечатление, а довершали его длинные светлые волосы и большие глаза, в которых несломленное достоинство просвечивало сквозь ту самую светлую печаль («Лиза!» — мелькнуло в моём взбудораженном мозгу).
Прошу понять меня правильно: мне действительно было приятно познакомиться с такой женщиной. Впечатление немного портило, на мой взгляд, то обстоятельство, что она была женой другого, принадлежащего к элите сильных мира сего. Но кто ж властен над капризами фортуны?
— Гомер, я хочу сделать тебе предложение, от которого умный человек не сможет отказаться, — произнесла между тем Элина, указав мне моё место в этом лучшем из миров, сузившихся до размеров хоть и просторной, но всё же ничтожной спаленки в кирпичном особняке.