Варвары из Европы
Шрифт:
VII
Шутливый тон — не просто уместен, но даже наиболее адекватен для передачи исключительно серьезного философского содержания.
У ворот особняка стояли три кареты скорой помощи, то есть три белых микроавтобуса «Фольксваген», с разных сторон перечёркнутые кроваво–красными крестами.
— Заходите, пожалуйста, в дом, —
— Никуда я не пойду, — хладнокровно парировал, очевидно, главный врач прибывшей бригады. Его полное лицо было в пшеничных подусниках, и флегма очень шла к его мягким чертам. — Сначала пусть осмотрит дом милиция. Моя милиция меня стережёт и бережёт от глупостей. Разве нет?
— Милиция будет с минуты на минуту, а там человек умирает, — уже гораздо спокойнее и миролюбивее сказал охранник с кобурой на боку.
— Никуда я не пойду, — продолжал тянуть своё главный. — Мне что, больше всех платят, что ли? Мне что, заплатят за нарушение инструкции?
Охранник между тем успокоился окончательно: он предупредил всех своевременно (несколько проведённых в страхе за свою жизнь минут не в счёт, это недоказуемо), он тоже выполнил ту работу, за которую ему платят, а там — как себе хотят. На то они и власти. И боссы.
Когда к Г омеру, убившему Натали из пистолета, зажатого в руке Жорика, вновь вернулось сознание, он ожидал увидеть продырявленное лицо пикантной старухи.
Но на сей раз над ним склонился усатый туз в белом халате. Врач?
«Истекает кровью», — услышал он неторопливый вердикт и прикрыл глаза. Неужели это о нём? Как можно истекать кровью и испытывать неземное блаженство?
Как всё перепутано на белом свете. Мы столько ещё о себе не знаем. Да и узнаем ли когда–нибудь правду, которую страшимся знать?
Впрочем, он нисколько не удивился бы, если бы вдруг открылось, что над ним колдует ласковый персонал с того света. Кто бы то ни был, эта говорливая толпа мешала ему дочитывать заключительные строки, которые он воспринимал то ли как завещание, то ли как напутствие.
«А вот Германн сошёл с ума. Причём он как–то так слишком буквально, «по- немецки» сошёл с ума, так, что, будучи сумасшедшим, производит впечатление слегка просчитавшегося, обдёрнувшегося. Сошёл с ума — значит, ошибся, недоучёл, не додумал. Ошибка, сбой в механизме, подменили «туз» «дамой». Ещё чуть–чуть — и дама «сощурилась» бы самой фортуне. Вера в то, что всё могло быть иначе, нежели случилось, и есть сумасшествие. Сумасшествие Германна — это и метафора, и приговор одновременно.
Несмотря на вполне оптимистическое, «доброжелательное» «заключение» — всё вернулось на круги своя и пошло своим чередом — странная повесть, пиковое достижение пушкинской прозы, оставляет двойственное впечатление: с одной стороны, Германн закономерно сошёл с ума; а с другой стороны, причина, по которой он оказался во вполне реальной «Обуховской больнице в 17-м нумере», — деньги, страсти и расчёт — никуда не исчезли из того мира, где нашли своё счастье Томский и Лизавета Ивановна. Женихи, «молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии», всё так же мало обращают внимания на хорошеньких и мечтательных бесприданниц, предпочитая им «наглых и холодных невест» в расчёте, конечно, на солидное приданое, на капитал (наглость, заметим, в свою очередь есть проявление расчёта: невесты также небезразличны к перспективам урвать свой куш, свой капитал, они нагло держатся именно с незавидными женихами).
Кто знает, не кружится ли среди них в мазурке новый пылкий инженер?
Вспоминаются, опять же, леденящие душу свидетельства из частной переписки.
Всё вернулось на круги своя?
Тень Германна (которого надобно увидеть как воплощённую гением Пушкина зловещую тень жизни и Человека) продолжала и продолжает витать над русской жизнью и литературой.
Вообще над жизнью и литературой».
В то время когда его быстро несли на носилках к одной из машин (всех нас, живых, к счастью, подгоняет страх смерти), Гомер мог бы увидеть пронзительно чистое голубоватое небо.
Оно было пугающе мирным.