Вариант дракона
Шрифт:
Если Росинский возбудил уголовное дело 2 апреля в два часа ночи, то времени для составления такой объемной справки было очень немного — всего два часа. С двенадцати ноль-ноль до двух. Сюда же, в это время, к слову, входит и время доставки бумаг с Лубянки в Кремль.
Все спешно подверстывалось под одну идею, под один замысел чубайсовский, дьяченковский, волошинский, а о деталях исполнения думать уже было некогда.
В общем, ясно, что справки появились позже возбужденного дела и указания об их подготовке давались Путиным позднее.
Это
То же самое было и с заявлениями девушек. Одно из заявлений, поступившее, например, позднее других, было зарегистрировано ранним числом и так далее. Все это сейчас уже установлено следствием.
Думаю, что не за горами день, когда уголовное дело будет возбуждено против тех, кто все это сфальсифицировал. Вот тогда-то всем сестрам и выдадут по серьгам.
Деятельность Волошина, Росинского, Степашина и Путина, конечно же, нужно рассматривать в общем контексте шантажа, обмана, грубейшего нарушения российских законов.
А фальсификация была проведена грандиозная. Такое количество имен, титулов, должностей, чинов. Не знаю, было ли когда-либо подобное в России?
Но вернемся к заседанию Госдумы. Степашин выступил бледно, бледнее всех. Он думал, что я буду оглашать материалы, компрометирующие президента и его семью, но я этого не сделал. Степашин рассказал, что он был в Швейцарии, встречался с Карлой дель Понте не только там, но и в Москве и она никаких материалов ему не передала.
Действительно, Степашин был в Швейцарии, его посылали туда специально, на разведку, — и, думаю, не только на разведку, — госпожа дель Понте встретила его очень холодно. Вначале она вообще не хотела встречаться с ним. Но в Швейцарию прилетела делегация Государственной Думы во главе с Геннадием Николаевичем Селезневым, и она приняла обоих.
На встрече Карла дель Понте, кстати, заявила, что единственный человек, с которым она находит общий язык в России, — это Скуратов, и недоумевала, почему же кремлевская власть ополчилась против Генпрокурора.
Когда же в марте 1999 года она прилетела в Москву, то Степашин вновь напросился к ней на встречу, но Карла дель Понте отказала ему в этом.
— Степашин — министр МВД, пусть и встречается с руководителями полицейских органов Швейцарии, — сказала она, но я попросил ее все же принять Степашина.
Накануне Степашин встречался с Ельциным и тот дал задание узнать все, что можно, о грозных документах, которые госпожа дель Понте привезла с собой.
Встреча состоялась…
Потом рассказывала мне, что на этой встрече Степашин чувствовал себя неуютно, практически его интересовал только один вопрос: получил ли Скуратов от нее документы, о которых сейчас так много говорят? И Карла дель Понте, понимая, чем может грозить мне ее положительный ответ, под какую лавину я мигом попаду, ответила Степашину отрицательно.
— Нет? — переспросил Степашин.
— Нет, — совершенно твердо ответила госпожа дель Понте.
Степашин
Поэтому он и сообщил на заседании Госдумы, что никаких сенсационных документов нет.
Кстати, Степашин не ожидал, что я буду выступать позднее его, и считал, что его выступление дезавуирует любой мой выпад в адрес Кремля.
После моего выступления посыпались вопросы. Очень едким был вопрос Жириновского. Касался он моей новой квартиры… Я невольно подумал про себя: «И это спрашивает человек, за которым числится полным-полно грехов, в том числе полно квартир, машин, прочего имущества? И это я слышу от человека, который с трудом ушел от двух уголовных дел? Одно — за драку в Госдуме, другое — за избиение журналистки. Мда-а…» Ответил же я Жириновскому, как мне кажется, спокойно… Ответил и на другие вопросы.
Степашину тоже пришлось отвечать на вопросы. Он совершенно не по-мужски начал педалировать на одно слабое, как ему казалось, место в моей жизни — на женскую тему. Ну и получил свое: депутатам его педалирование не понравилось.
После заседания он, как было отмечено, пробежал мимо журналистов расстроенный, потный, красный, не задержавшись ни на секунду. Похоже, боялся вопросов.
Вообще, роль его в этом деле была, мягко говоря, неприглядная. Например, он вслед за президентом повторил слова: «Если Скуратов уйдет по-хорошему, мы не будем расследовать его дело». Ну, разве может так говорить юрист?
Впрочем, кто-то тут же спросил меня:
— А разве Степашин — юрист?
— Нет, не юрист. Но — доктор юридических наук. Базового юридического образования — основы всего — у Степашина нет. И не будет никогда. А степень доктора юридических наук есть. Нонсенс! Отсюда и вся его легковесность при ответах на вопросы, требующие специальных юридических познаний.
Кстати, когда Степашин был в Швейцарии, то сказал госпоже дель Понте: мы-де с вами должны сотрудничать, госпожа прокурор, в плане возвращения российских денег на родину.
Карла дель Понте ответила довольно сухо:
— Есть полиция Швейцарии, вы с нею и сотрудничайте. Мы же — орган юстиции и сотрудничать можем только с Генпрокуратурой России.
Потом она добавила, что есть господин Скуратов и у прокуратуры Швейцарии с ним прекрасные связи.
Степашин не замедлил воскликнуть:
— Скуратов больше не вернется на свое место!
Карла дель Понте спросила его еще более холодным тоном:
— Вы что, Совет Федерации, что уже решили судьбу господина Скуратова?
Путин же, потупив взор, утверждал на заседании Госудумы, что подлинность пленки установлена. Хотя на нынешний день проведено множество экспертных исследований и ни одно из них не идентифицировало меня на пленке.
В конце концов, еще одну экспертизу, заключительную, можно провести и за границей… Что скажут там?