Вариант дракона
Шрифт:
Доволен он был только Алексеем Николаевичем Ильюшенко, но этот «очень хороший» для президента прокурор оказался «очень плохим» для Совета Федерации — в верхней палате парламента даже слышать не могли эту фамилию2. А потом Ильюшенко и вовсе попал за решетку следственного изолятора: думал, что горячая любовь президента поможет ему скрыть неблаговидные деяния, но просчитался.
Теперь наступил мой черед. Причина нелюбви президента ко мне была определена в обращении Государственной Думы к членам Совета Федерации: «Мы полагаем, что истинной причиной отстранения
Накануне Ю. И. Скуратовым был передан Президенту Российской Федерации список российских граждан, имеющих огромные вклады в зарубежных банках. Среди них фигурируют лица, занимавшие и занимающие ответственные посты в структурах государственного аппарата.
Учитывая антиконституционный характер Указа Президента Российской Федерации № 415, дестабилизирующего политическую ситуацию, наносящую существенный вред состоянию борьбы с коррупцией, мы обращаемся к членам Совета Федерации с просьбой незамедлительно собраться на пленарное заседание и дать оценку данному Указу, а также принять меры по ограждению Генерального прокурора Российской Федерации и подчиненных ему прокуроров от грубых нападок и разнузданной кампании клеветы и шельмования.
Государственная Дума считает необходимым продолжение Генеральным прокурором Российской Федерации Ю. И. Скуратовым исполнения своих конституционных полномочий».
Ситуация продолжала накаляться.
Одной из последних бумаг, что я подписал, покидая свой кабинет (через несколько минут кабинет опечатали), был документ, о котором впоследствии много говорили в прессе. В ней дескать, я назвал целый ряд крупных лиц, замешанных в коррупции; тем более что, выступая по НТВ, я сказал об этом документе, адресованном Совету Федерации. Такое же письмо я направил и президенту России.
Но документ в Совет Федерации не поступил. Его задержал Чайка.
Когда же начался шум, Чайка, видимо, перетрухнул, извлек письмо из-под сукна, приложил к нему свое — это произошло уже 6 апреля — и отправил в Совет Федерации.
Совет Федерации отнесся к письму серьезно, хотя заседание, на котором было намечено рассмотрение моего вопроса, затягивались. В ходе подготовки к нему мне пришлось встречаться и со Строевым и Собяниным — председателем Комитета по конституционному законодательству. Во время последней встречи Собянин сказал:
— Юрий Ильич, есть два варианта действий. Первый — вступить в длительную фазу выяснения отношений с администрацией. Конечный результат этого неясен. Второй вариант — вы уходите по собственному желанию. Тем более есть ваше заявление, датированное 5 апреля.
Как было написано это заявление, при каких обстоятельствах, он не знал.
— Я не исключаю ни первого, ни второго варианта. За место свое я, Сергей Семенович, не держусь…
Я действительно не исключал ухода, но чем дальше, тем яснее становилось, что, как только я уйду, на мое
В те же дни у меня произошла встреча с Юрием Михайловичем Лужковым. Ему я тоже сказал, что очень важно, чтобы мое место занял достойный человек. И тогда свое кресло я уступлю ему, не колеблясь ни секунды.
Он сказал мне, что руководство администрации президента (кто именно, Лужков не назвал) выходило на него с просьбой: «Уговорите Скуратова, чтобы он ушел. Мы готовы поддержать кандидатуру, которую он назовет. Только пусть уходит!»
— Это меня устраивает, — сказал я.
— Кого вы видите на своем месте? — спросил Лужков.
— Геннадия Семеновича Пономарева.
Этого человека Лужков знал хорошо — Пономарев в свое время был прокурором Москвы. Собственно, об этом я уже говорил. Отношения у него с Лужковым были непростыми, особенно в период притирки, а потом они работали душа в душу… До тех пор, пока президент совершенного необоснованно не снял его с должности. Вместе с Пономаревым тогда был уволен и начальник московской милиции.
— Хорошая кандидатура, — одобрил Лужков.
— Но есть одно «но», Юрий Михайлович…
— Какое?
— Нас обманут.
— Не обманут, не может этого быть!
— Вот увидите.
Лужков с сомнением покачал головой.
— Но есть же схемы проверки действий…
— Ни одна схема не сработает. Я выйду на трибуну и попрошу сенаторов: «Прошу отпустить меня, я не буду работать, несмотря на то, как сложится голосование…» Меня отпустят, а кремлевская администрация Пономарева на утверждение не представит. Представит другого, своего человека.
— Не может этого быть! В Совете же Федерации сидят серьезные люди… С ними шутить нельзя.
— Вот увидите, Юрий Михайлович… Обманут!
На том мы с Лужковым и расстались.
Через день я встретился с Собяниным и сказал ему:
— Я готов к уходу!
Пока мы говорили с Собяниным, позвонил Строев.
— У вас находится Скуратов, попросите, пусть зайдет ко мне.
Я зашел. Мы со Строевым обнялись, сели в кресла.
— Ну что? — спросил он.
— Я готов уйти. Но при условии, если мое место займет достойный преемник.
Имя Пономарева я не стал называть — понимал, что у Строева могут быть свои кандидаты на эту должность.
Активную роль в том, чтобы я ушел спокойно, без войн, без нервотрепки (хотя все было, и войны, и нервотрепка) играл Юрий Владимирович Петров бывший глава кремлевской администрации, с которым я был знаком еще по Кубе. Петров был близок к Степашину. И Степашин и Путин считали, что я должен уйти, и действовали соответственно. Путин к этой поре уже стал секретарем Совбеза, а Бордюжа был снят и с этого поста, и поста руководителя президентской администрации. Петров организовал встречу в Совете безопасности.