Вариация

Яррос Ребекка

Интересно, он и ее называл «дорогая»?

— Да ты просто… — начал Гэвин, но замолчал.

Свет в зале погас, и на сцену вышла Энн с портативным микрофоном. Зрители зааплодировали, и она лучезарно улыбнулась:

— Спасибо. Я Энн Руссо, председатель «Классики в Хэйвен-Коув» и дочь основательницы этого мероприятия, Софи Руссо. Для меня большая честь лично поприветствовать вас от имени нашей семьи на «Классике в Хэйвен-Коув»!

— А я думала, она замужем, — прошептала Кэролайн, пока мы аплодировали.

— Разводится, — ответил я, отметив,

что кольца на левой руке Энн больше нет. Это что-то новенькое.

— Но ведь никто из вас с ней не встречался? — спросила Кэролайн, бросив взгляд на Гэвина. — А то мне кажется, я уже улавливаю тенденцию.

Аплодисменты стихли. Я покачал головой.

— В настоящее время мама посвятила себя новому поколению, так что вам досталась я.

В зале раздались смешки.

— Для нее суть «Классики» заключается в том, чтобы поддерживать дух единства, нести красоту балета в массы и предоставлять танцорам с любым материальным положением доступ к профессиональной критике, карьерным достижениям и стипендиям, от местных преподавателей и до международных компаний.

Снова раздались аплодисменты. Энн сделала паузу. Я обратил внимание на розовый всполох слева. Из-за перил одной из лож выглянула Джунипер.

У меня свело живот. Да она же сдаст нас с потрохами еще до того, как выйдет на сцену.

— Как всегда, выражаем благодарность нашему спонсору, невероятной балетной труппе театра «Метрополитен»!

Она указала на аудиторию. Луч прожектора осветил двери, и, широко улыбаясь, в зал вступили Рейган Хуан и Кэндис Бэрон. Вслед за ними вышел Василий. Он коротко кивнул, и они заняли места в центре судейского ряда.

— Естественно, сегодняшняя утренняя программа будет посвящена нашим юниорам. Начнем с возрастной категории новичков. Во второй половине дня состоятся соревнования среди старшеклассников. Мы с сестрой подумали, что подрастающему поколению, возможно, будет не лишним посмотреть, чего можно добиться, если следовать своему увлечению. — Энн посмотрела на судей, и ее улыбка стала еще шире — видимо, адресовалась она лично Василию. — Прошу вас, поприветствуйте на сцене ведущих танцоров балетной труппы театра «Метрополитен» — Эверетта Карра и, впервые после травмы, мою сестру Алессандру Руссо!

Энн указала на край сцены и быстро ушла за кулисы. Эверетт с Алли вышли, держась за руки.

Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Кэролайн сунула два пальца в рот и свистнула. Я снова и снова хлопал в ладоши, наслаждаясь явившейся нам красотой.

Алли была лучезарна, как солнечный свет, который олицетворял ее костюм цвета заката. Драгоценности и металлическая вышивка отражали свет прожекторов. Она присела в глубоком, элегантном реверансе, а Эверетт поклонился. Он был в черном костюме с серебром, олицетворявшем ночь.

Алли встала, пробежала взглядом по залу, задержавшись на Василии, а затем посмотрела на меня. Улыбка осветила ее глаза.

Я захлопал еще сильнее. Внутри все сжалось. Десять лет назад я сидел на этом самом месте и смотрел, как она вышла на эту же самую

сцену. Я испытывал те же чувства, но теперь они стали в десять раз сильнее. Она была для меня всем и даже больше, и, осознавая это, я едва дышал. Не может это быть наш последний день и единственный шанс. Не может, пока нас одолевают такие чувства.

Подожди и увидишь, каково ей будет после твоего признания. Я заглушил голос совести. Чуть позже справлюсь и с этим, и, кто знает, может, все равно пройду отбор. Но рассказать ей было необходимо. Я обязан ей всей правдой до последнего слова.

Эверетт что-то сказал Алли, и она отвела взгляд. Они заняли места в центре сцены, и аплодисменты стихли.

— Ух ты… Она великолепна, — прошептала Кэролайн. — Точно не хочешь пересесть поближе?

— Это лучшее место в зале.

Заиграла музыка. С первых же нот Василий напрягся так, будто ему в задницу воткнули стальной прут. Ева откинулась на спинку сиденья.

— Она же не могла… — прошептала она.

— Выяснение отношений, — тихо напомнил ей Гэвин.

Все мое внимание переключилось на Алли. И они с легкостью начали па-де-де из первого акта будущего балета «Равноденствие».

Они прекрасно подходили друг другу и явно давно сработались, они разыгрывали историю любви между днем и ночью, сопротивляющимся солнцем и тьмой, которая отчаянно жаждет ощутить тепло, и сцена у них под ногами почти горела огнем.

Алли отработала все прыжки, исполнила серию итальянских фуэте [13] и двигалась вместе с Эвереттом точно в такт и абсолютно безупречно. Он следовал за ней в туре пике, и она просто лучилась радостью. Когда музыка достигла апогея и Эверетт наконец захватил Алли в плен, у меня внутри все сжалось. Я слишком хорошо знал, каково это — пытаться поймать солнечный свет.

У меня перехватило дыхание: Алли привстала на носок правой ноги, подняла левую больше чем на сто восемьдесят градусов, направив ее в потолок и грациозно изогнув руки, идеально исполняя панше. Весь ее вес до последнего грамма был искусно сбалансирован и держался на лодыжке, которая подвела ее семь месяцев назад.

13

В отличие от классического французского фуэте, где ведущая нога открывается четко в сторону, в итальянской версии движение более плавное и округлое.

А сейчас даже не дрогнула.

Гордость переполняла меня, заглушая сердечную боль. Эверетт развернул Алли на месте, будто ночь хотела рассмотреть свою награду со всех сторон, а затем подхватил на руки и унес со сцены. Музыка кончилась.

Зрители повскакали с мест. От аплодисментов дрожали подлокотники, лампы на судейских столах, весь мир.

Мы тоже встали.

— О боже… — сказала Кэролайн, аплодируя. — Она… она…

— Идеальна, — закончил я за нее, неловко зажав букет в одной руке, чтобы хлопать.