Вардананк
Шрифт:
– Надеюсь, что побеждать мы будем и на поле битвы! – с ударением, весело произнес Артак.
– Да будет нам оплотом дух победы! Не может быть поражения, если человек не страшится смерти. Сила его неиссякаема, и гибель она несет противнику… Смертью смерть поправ, будем жить бессмертным духом: побеждая смерть – проходит жизнь к дальнейшему бытию своему!
Артака воодушевили слова Егишэ. Он осознал, какой грозной силой является человек, поборовший страх смерти: ведь его нельзя победить. Единственное оружие врага – смерть, но смерть уже бессильна…
– Однако
Дверь кельи мягко распахнулась, и из ночной тьмы выплыло суровое лицо Езника Кохпаци. За ним следовал, улыбаясь, иерей Гевонд. В дверях были видны и другие пастыри.
– Благословение обители сей! – сказали вошедшие.
– Пожалуйте! – ответили, вставая, Егишэ и Артак; последний с поклоном предложил вошедшим сесть на шкуру.
– Не беспокойся, князь! – отказался Езник Кохпаци. – Мы привыкли сидеть на циновках.
Он подошел к Егишэ и уселся на циновке. Остальные расположились рядом с ним, а то и прямо на каменном полу.
– С добром ли пожаловал, князь? – спросил Езник.
– Не вовремя зашел проведать вас! Томлюсь одиночеством… – ответил Артак – Нахарары уже выехали. Вскорости выеду и я.
– Да будет с тобой господь!
– И с вами также!.. – отозвался Артак. – Но где же святейший отец и отцы епископы?
– Отдыхают! – отозвался Езник Кохпаци. Помолчав, Артак обратился к Езнику:
– В бытность мою в Александрии узнал я, что ты посвятил себя изучению философии…
– Ничтожными силами своими составляю опровержение лжеучения персидского. Давно уже могпэтан-могпэт тщится разобрать религию нашу и науки. Не имел я и в мыслях нарушить скромность и незваным войти в ряды мужей ученых. Не положено зазнаваться и мудрецам, не то что мне, ничтожному. Но поскольку могпэтан-могпэт в гордыне невежества и скудоумия своего дерзает противоборствовать высочайшей истине, долгом почитаю воздать ему должное мерой должной!
– По душе мне твое начинание, и близко оно к моим мыслям, – промолвил Артак. – Не позволяют мне воинские занятия отдаться наукам, но с радостью просмотрел бы я твой труд, если он при тебе…
– Вступление готово, – ответил Езник.
– Обяжешь меня, если дашь посмотреть.
Езник кивнул юноше-иноку, который, весь превратившись в слух, стоял в темноте за дверью.
– Еще в Александрии я задумал другой труд – в защиту Аристотеля против Платона. Но нападки персов вынудили меня выступить против их лжеучения. Жалею только, что вместо великого мудреца имею я своим противником жалкого и скудоумного софиста!..
Вернулся инок и передал Езнику Кохпаци довольно объемистую рукопись. Езник взял ее, бережно и с любовью вытер волосатыми руками и протянул Артаку, Любознательный юноша, большой любитель книг, таким же бережным движением приняв рукопись, прочел вслух:
– «Если кто-нибудь пожелает говорить о невидимом и извечном всемогуществе его,
Продолжение Артак стал читать про себя. В наступившей тишине глаза всех присутствовавших были устремлены на молодого нахарара-философа, который даже в эти бурные дни не переставал интересоваться наукой. Артак углубился в чтение; лишь время от времени он слегка морщил лоб и полузакрывал глаза, углубляясь в смысл каждого нового прочитанного им аргумента.
– Когда пройдет година испытаний, полагаешь завершить свой труд? – спросил Егишэ.
– Надежду питаю… – задумчиво ответил Езник, не подымая глаз.
Артак опустил рукопись на колени. Он воздержался от высказывания похвал возвышенной мысли и классическому слогу Езника, считая, что вряд ли подобает ему поощрять столь ученого монаха.
Но блеск его глаз и сосредоточенное молчание более чем красноречиво свидетельствовали о его восхищении. Это почувствовал и сам Езник, поняли это и остальные присутствовавшие, с уважением и любовью взиравшие на юношу.
– Святой отец! – заговорил Артак. – В ответном послании ты утверждал следующее: «Имя ему – творец земли и небес; и до сотворения мира существовал он, вездесущий и самосущий». Могло ли не быть этого творца, то есть могла бы быть вселенная не создана?
Езник ответил:
– Если вездесущ он и предсущ, то предвечен он и безначален, то есть вне времени и непознаваем!..
Богословское собеседование развернулось; в него втянулись и остальные присутствовавшие.
Безмолвствовал один лишь иерей Гевонд. Он заговорил, когда собеседование подходило к концу.
– Возмущения достойно не только невежество могпэтан-могпэта. Вот Михрнерсэ, который зовется мудрейшим из мудрых, – эрпэтан-эрпэт… Пусть будет он и высокомудр и выше нас знаниями своими… Но по какому праву насилует этот изверг наш дух? Тиран, который желает видеть вокруг себя только рабов, – сам раб в душе! Вот что возмущения достойно. Можем ли мы допустить, чтоб раб стал господином над свободным духом? И кому можем мы жаловаться на пленение духа, если сами позволим ввергнуть себя в рабство?
Артаку очень понравилось страстное возмущение, звучащее в речи Гевонда, но он хотел уяснить себе с помощью этого иерея одно противоречие в заповедях христианства.
– Как же ты согласуешь, святой отец, свои мысли со словами спасителя: «Не противься злу»?
Гевонд воспламенился:
– А как же мне оставаться верным христианству, если меня превратят в огнепоклонника и лишат возможности как противостоять злу; так и склоняться перед ним? Чтоб осуществлять непротивление злу, нужно оставаться христианином со свободной волей. Священна воля человека. Нет воли моей на что-либо – в конец! Свободной волей избрал я себе веру и не хочу отрекаться от нее. Душу свою я сам, по воле своей, желаю спасти – или погубить. Не пожелаю добра ни от кого против воли моей! Противоборствую насилию, как господин своей воли. И да сгинет перед моей волей все: и войска, и идолы, и цари, и мудрецы!..