Вахмистр
Шрифт:
Всучили мне еще и деревянную шашку, вытесанную из дрянной швабры. Взмахнул — она и затрещала, того гляди развалится. Клоунада, да и только! Но деваться некуда: все мои дни проходили в этой проклятой мастерской. Таскал стволы, ящики с порохом, да и сам не раз выходил на стрельбище, демонстрируя этим узкоглазым, как работает моя «труба». Солдатиков обучал, да толку чуть — тяжелы они в обращении, а расчет из трех человек и вовсе делает орудие бесполезным. Итиро сам это видел: «Не то, — ворчит, — проще пушку взять, чем с этой дурой ползать».
А я — в сторону. И так уже подтолкнул их прогресс, что Итиро за восьмой вариант взялся. Трубы их выходили длинные, метра по два, тяжелые —
Пусть мучаются. Чем дольше они будут копаться в своих чертежах, тем меньше у них шансов создать что-то путное до того, как наши разобьют их в пух и прах. А пока — пора на арену. Посмотрим, как японская публика примет моего «Хангана-хорунжего». Лишь бы только среди зрителей нашелся тот француз, что станет моим спасительным билетом из этой дыры.
Ишь ты, как оно обернулось: я-то полагал, что мы тут кустарничеством занимаемся, а оно вон какая игра. Итиро — не просто частник, а игрок в большой лиге, и, стало быть, его «труба» — фаворит в гонке между Токийским и Осакским арсеналами. Неудивительно, что он так трясется над «Ханганом»: с моей подсказкой он вырвался вперед, обойдя конкурентов, а теперь еще и на шоу решил подзаработать, чтобы дыры в бюджете латать.
Афиши, значит, расклеены, публика ждет, восемь бойцов на арену — масштаб! Только вот все это — театр теней. Сценарий расписан, как в балагане: сначала Кадзан, потом — сумоист-переросток, эдакий «пудовый» гигант, с которым мы будем валяться в пыли, изображая титаническую схватку. Все ради того, чтобы Итиро мог поднять куш на ставках, а потом, когда я стану «звездой», красиво слить меня в решающем бою. Что ж, играть в их спектакле я согласен — на чужой манер не без того, как на свой лад.
Главная же печаль — лагерь наш ликвидировали. По документам он есть, а по факту — сплошной полигон да мастерская. Ни одного русского лица, кроме меня, и не сыскать. Значит, надежда только на тех иностранцев, кои сюда с товарами заезжают. Выходит, мой француз — единственный шанс.
Надо держать ухо востро. Шоу закрытое, приглашенные — сплошь свои, японские воротилы да офицеры. Ни одного нашего, ни одного союзника. Значит, мне придется действовать на виду у всех, под личиной «Хангана». Буду надеяться, что господин француз окажется человеком смышленым и поймет мой немой призыв. А коли нет… что ж, значит, придется мне в этом спектакле играть до конца, ожидая, когда судьба подаст мне новый шанс. Скрытность — вот мой главный козырь. Пока они считают меня «дрессированным медведем» в маске, я буду высматривать путь к свободе. Главное, чтоб в той французской делегации нашелся тот, кто сумеет разглядеть за театральным гримом офицера Империи.
Всё оно верно. Палыч да Алексеевич — люди мелкого пошиба, с таких станется и донести, и в штаны наложить от одного упоминания про шпионаж. Трусость — она ведь, брат, заразнее холеры.
А вот на почтальона я глаза давно положил. Ишь ты, «простачок»! Кобура у него висит так, что рука сама на рукоять ложится, страховочный ремешок змейкой уложен — такие повадки ни в какой сельской почтовой конторе не привьют. Это выучка, школа, да не простая. Скорее всего, разведчик, да чей именно — большой вопрос. Может, британцы хвост распушили, а может, и американцы здесь свои интересы блюдут. Вон как вынюхивают, на японцев поглядывают.
Тут, конечно, соблазн велик — попытаться через него сношение наладить. Да вот только боязно: засвечусь перед ним, а он либо сам за японцев работает,
План у меня такой вызрел: раз уж лагерь — фикция, а вокруг полигон, надо искать слабое звено в цепочке поставок. Почтальон — фигура приметная, за ним глаз да глаз, а вот возницы, что телеги с провиантом да порохом таскают, — народ проще. И пускай в телегах под мешками с рисом лежат ящики со взрывчаткой, возницы на всё это смотрят замыленным глазом. Это для них рутина, серая обыденность. Им что мешок зерна, что бочонок с порохом — всё едино.
Вот через таких, «невидимых» работяг, и надо действовать. Завербовать возницу — дело плевое: кому копейка, кому простое человеческое участие, а кого и запугать можно. И тогда передавать весточки через почтальона — это уже будет вторая ступень моей «почты». Глядишь, и дойдет пакет до адресата, не вызвав подозрений у тех, кто за ним приглядывает.
Пока же моя задача — завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто — как тот почтальон — слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена — жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.
Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит — все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его — он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет — дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.
Ну да ладно, пусть играются. Моя задача — быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду — да так, чтобы враг переломался, а не я.
С сумоистом Тампу — отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня — от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал — пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он — небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.
А что до остальных шпионов — надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу — испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких — и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное — в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать — дело десятое.