Вахмистр
Шрифт:
При всем при том, не дурак я, слава Богу. Хоть академий не оканчивал, да житейской мудрости, как и военного опыта, у меня вдосталь. Банально, но ведь именно с моей подсказки Итиро догадался водрузить ту злополучную трубу на треногу. Стало быть, надобен я ему не только как рабочий, но и как советчик да испытатель. Опять же, эдаким «мертвецом» можно вертеть как угодно: использовать втемную, не опасаясь отчетов перед высшим начальством за увечья или гибель личного состава при стрельбах из изделий, кои за пять минут до того наждаком доводили, чтоб снаряд в канал ствола пролез.
— Когда я преставился? — прохрипел я, перебивая словоохотливого
— Что вы изволили сказать? — переспросил он, уставившись на меня с нескрываемым изумлением.
— Когда, спрашиваю, официально меня покойником объявили? — настоял я. — И что в бумаге значится, от какой хвори отошел?
— По вашему счислению — семнадцатого апреля, — ответствовал Итиро. — Затяжные последствия ранения. Заражение крови от ожога и, как следствие, медленное угасание. Медицинское освидетельствование приложено. Поразительная у вас прозорливость, признаться.
— Стало быть, на самую Пасху, — я тяжело вздохнул. — Ишь как вышло: Христос воскрес, а я помер. Да какая тут прозорливость, господин Итиро, сущая логика. Впрочем, вы правы: гнить заживо здесь я не имею охоты. И раз уж вы меня однажды похоронили, то что помешает предать земле во второй раз? Но разве ж так подобает поступать с вашими… как там у вас… рикугун тюи?
Японец разразился хохотом. Ржал он, как полковой забияка, чуть не сгибаясь пополам. Добрых две минуты потребовалось ему, чтобы прийти в себя. Наконец, утирая слезы, он отдал приказ — и меня освободили. Впервые за долгие дни я выбрался из карцера. Оказалось, и вправду сидел в подземелье. Вход был устроен дивно: замаскирован в руинах здания, кои прежде, видимо, были небольшим святилищем. Не исключено, что держали меня все это время в оскверненном склепе.
На улице стоял ясный день, и этот свет причинял мне едва ли не физические муки, словно огнем жгло изможденное тело. Чесотка вновь одолела, казалось, все те гады, что приютились на мне в подвальной тьме, почуяв перемену, решили массово убраться восвояси. Впрочем, мучениям моим приходил конец. Меня тотчас препроводили в купальню, где заботливые руки какой-то миловидной японки омыли мою нечистоту, а следом пара солдат грубо погрузили в ванну. Помнится, дух во мне погас, и сознание помутилось: не ведаю, как вкушал пищу, как улегся почивать. В памяти сохранились лишь теплые женские руки, бережно обнимавшие меня, да чей-то ласковый шепот, от которого на сердце становилось чуть тише.
Наутро никто меня не тревожил. Завтрак был уже подан, а рядом приготовлена новая одежда. Увидев ее, я почувствовал дурноту: на вешалке красовался офицерский походный мундир японской армии. Китель однобортный, темного оливкового цвета, к нему — такие же брюки-галифе. Канты на них да петлицы — канареечно-желтые, глаза режут. На плечах — погоны с красным полем, золотистым просветом, да по паре звезд того же металла. Словно огуречная кожура, право слово, а не офицерский мундир.
К сему прибору полагалась фуражка — все того же болотного цвета, с узким желтым кантом по верху околыша. Золотистая звезда на тулье единственной искрой выделялась в сей унылой зелени. Одежда висела на мне, как на пугале, ибо за время заточения я иссох до состояния скелета. Едва успел я облачиться в сие убранство, как в дом ввалился Итиро, вновь в сопровождении солдат, кои держали револьверы наготове.
— О, гляжу, вы уже примерили мой подарок, — весело осклабился инженер. У меня вновь зудели
— Когда к делу приступаем? — процедил я сквозь зубы, лихо сдвигая фуражку на затылок, по-казацки.
— Завтра, — с улыбкой ответил Итиро, подойдя вплотную и самолично поправляя мой головной убор. — Оставьте свое ребячество, Семен. Вы отныне не вахмистр…
— Я хорунжий, — отрезал я, и так сладко сделалось на душе, видя, как перекосило японца от этих слов. Наше звание, видать, знатно резануло ему слух. — Вы зовитесь как угодно, господин инженер, а я отныне и впредь на хорунжего Гриневича откликаться буду. Честь имею.
Я снова сдвинул фуражку на затылок и, дабы окончательно выказать пренебрежение, переломил козырек надвое, сгибая его краями к низу. Походкой уверенной, несмотря на слабость, проследовал к столу и плеснул себе воды из графина. Итиро нахмурился, желваки заиграли на скулах, но промолчал — видать, терпел, решив, что черту я еще не перешел.
— Семен, — проговорил он холодно, не сводя с меня глаз. — Вы не казак. Вы не вахмистр. Вы — рикугун тюи, инженер артиллерии, и извольте вести себя сообразно чину.
— Итиро, — отозвался я, не глядя на него. — Вы японец. Я — казак. Вы родились в стране Восходящего солнца, я — в России. И пусть я по-вашему рикугун тюи, но для меня я был и останусь хорунжим. Знаете, у нас говаривают: хоть горшком назови, только в печь не ставь. — Я приложился к кружке и с блаженством перевел дух. — Завтра так завтра. Буду готов, господин ведущий инженер. Ну, сказывайте, много ль вы без меня наворотили? Уж не повадились ли ваши солдатики палить из трубы, на плечо ее взвалив?
— Нет, — буркнул он коротко. Лицо его окончательно помрачнело, а былой задор испарился, как утренний туман.
Он развернулся и вышел, с грохотом хлопнув дверью. Я же, наконец, позволил себе вздохнуть полной грудью. Ох, не ладится у них дело, ох, не ладится! По всему видать, этот Итиро — частник-затейник, преследующий собственную выгоду в какой-то местной «гонке вооружений». Трубы его я видывал лишь на одном, весьма узком участке фронта, а в других местах — ни слуху ни духу. Стало быть, проходили они обкатку в войсках, да, судя по всему, провалились с треском. Однако ж замысел начальству по душе пришелся, вот и объявили соревнование. Теперь несколько инженерных артелей наперегонки пытаются создать аналог — безопасный, да такой, чтоб бил хотя бы на сотню шагов. А у Итиро в рукаве козырь — я. И терять этот козырь он боится пуще смерти.
Что ж, надобно это разумение взять в оборот и потихоньку свою линию гнуть. Глядишь, и дождусь своего часа — вернется ко мне и рубаха справная, и кубанка вместо этой фуражки огуречной. Своего я еще добьюсь.
К тому же, ежели я для мира сего официально мертв и пути в Россию мне заказаны, чего им теперь утаивать? Смысла нет. Куда больше проку будет, если я втянусь в их чертежи с головой. Теперь надобно о другом голову ломать: как бы сношение наладить с Щербаком или полковником Лишиным. Весточку бы им отправить, да приложить схемы и чертежи всей той гадости, что мы тут мастерим. Для того же надобен верный человек, гонец, коий сможет письмецо доставить по назначению.