Вахмистр
Шрифт:
В идеале — завербовать кого из наших казачат или Алексеевича. Хотя, кто ведает, может, лагерь давно разогнали, и остался я здесь в полном одиночестве. Прежде всего — разведка: надобно собрать все сведения, уразуметь, что к чему, и лишь потом приступать к выполнению боевой задачи. Коли не могу послужить Отечеству как строевой боец, послужу разведчиком. Ради того придется пойти на жертвы — помочь японцам в их изысканиях. Коли война затянется, а мне не удастся переправить чертежи этих «труб», стоить это будет России многих жизней — и солдат, и, быть может, наших «скоморохов». А ежели удастся — я не только в доверие к Итиро вкрадусь, не только разузнаю все об их новых веяниях, но и свободы себе выторгую, чтоб весточки посылать. А там, глядишь, не только про
Вместо отдыха засел я за книги. Библиотека, которую Итиро милостиво предоставил, вся на японском — сплошь иероглифы, будь они неладны. Читал я с трудом, больше по формулам да чертежам ориентировался. Благо, в картинках японцы недостатка не знали. Книги в основном по артиллерии: справочники по порохам, по снарядам, по калибрам. В одной из последних нашел множество иллюстраций. Забавно: как они сами себя рисовали — лица чудные, расплющенные, словно с боку припеку.
Познаний в языке мне не хватало, чтоб вникнуть во все тонкости, но опыт — вещь упрямая, его не пропьешь. Суть проблемы в их «трубах» я уловил сразу. Две беды: избыток пороху да тяжелый снаряд, что в коротком стволе дури набрать не успевает. Коли ствол глушить — рвет его к чертям, порох-то вмиг сгорает, а металл не держит. А коли не глушить — вся сила пороховых газов впустую уходит, снаряд толкает едва-едва, зато назад, в лицо стрелку, огонь и дым бьют так, что мало не покажется.
Идея в голове сложилась простая, как хозяйское мыло — я, признаться, углядел нечто подобное в одной из тех книжонок. Там чертеж был нарисован, пушка знатная, с подпружиненным казенником, коий срабатывал словно клапан для спуска лишнего духа. Газы, значит, вырываются, заглушку толкают, и лишнее давление стравливается. Мне же мысль пришла куда сподручнее. Коли вставить в трубу сзади заглушку, газы-то ударят прямо в спину стрелку, ежели он орудие на плече держит — того и гляди, покалечит. А ежели поместить в трубу подвижный элемент, скажем, мешок с песком? При выстреле его вышибет, как пробку из винной бутыли! Да, сзади стоять будет опасно — сметет, как ветром, но зато пороховые газы, оттолкнувшись от этой заглушки, с удвоенной яростью навалятся на донце снаряда. Метод этот — проще пареной репы, да в исполнении требует смекалки. Стало быть, орудие выйдет одноразовым, зато рабочим. Моя задача — Итиро подсказать, а там пусть сам голову ломает над расчетами, пущай корпит.
За чтением и раздумьями день пролетел незаметно. Кормили теперь на совесть, даже чайку перед сном поднесли с рисовыми лепешками — диво дивное. Спал я крепко, а форму с себя не снимал — нарочно, чтобы мялась, дабы выглядеть помятым и неряшливым. К утру, когда за мной явились, мундир мой был в таком виде, словно я в нем целую ночь в канаве пролежал.
Итиро, увидав меня, нахмурился, да промолчал. Его куда больше заняло, что на столе я книги оставил. Я пообещал все объяснить в мастерской, да вот беда — наедине нам не пошептаться. В инженерной группе пополнение: всех иностранцев выгнали, остались одни «свои», да теперь их целая орава — два десятка. Мастерская заставлена треногами, на них листы бумаги, чертежи, расчеты, иероглифы — черт ногу сломит в этом творческом беспорядке. На столах — трубы, трубы, трубы… распиленные снаряды да ящички с порохом. А поодаль, на отдельном столе, офицер какой-то колдует над металлическими шарами. Берет один, другой — они искрят, светятся. Видать, крайняя мера: магическую энергию в оружие впихивать — дело дорогое да хлопотное, такому простому солдату в руки не дашь. Ох, и не по себе мне стало от этой картины.
Меня представили собранию как инженера-артиллериста из России, якобы добровольно перешедшего на службу Стране восходящего солнца. Сочинили какую-то заковыристую фамилию, да только велели всем звать меня «Ханган».
Я, пользуясь случаем, напомнил ему про горшки и печи. Итиро лишь хмыкнул, заверив, что ни в мастерской, ни на стрельбище печей не водится — так что, мол, не опасайтесь. Я охотно поверил и, не мешкая, изложил свою догадку. Ишь, как все притихли! Даже тот офицер-маг перестал своими искорками играть, повернулся, слушает.
— Не могли бы вы… нарисовать? — проскрипел один из них на ломаном русском языке, подтаскивая треногу с чистым листком бумаги.
Я кивнул, взял карандаш и давай чертить: труба, в ней снаряд, заряд пороху, а следом — мешок с песком для задержки. На втором листе изобразил уже сам процесс: выстрел, мешок вылетает назад, а снаряд, движимый сжатыми газами, — вперед.
В мастерской воцарилась тишина, будто не стало никого. Лишь Итиро тихо выругался по-японски, глаза его блеснули алчным огнем. Огляделся по сторонам, схватил первый попавшийся стол, смахнул с него чертежи и трубы, да как закричит, раздавая команды! Засуетились японцы, замелькали мундиры. Не прошло и пятнадцати минут, как я переступил порог мастерской, а кажется — уже столкнул их прогресс на пару шагов вперед. И то ли еще будет, господа-товарищи…
Глава 22
Все чаще со мной изъяснялись на языке этих узкоглазых, благо волей-неволей пришлось к нему приноравливаться. Попытки привить мне их культуру — все эти церемонные чаевничания да чтение стишков — я пресекал на корню, предпочитая сидеть на лавке перед домом. Выход в люди мне дозволяли, но лишь под надзором солдата. Бедняга каждый раз вытягивался в струнку, завидев золотые звезды на моих погонах, однако в глазах его читалось смятение: вместо положенного щегольского мундира передо мной он видел китель мятый, расстегнутый, а под ним — серую рубаху, в пятнах несмываемого мазута и порохового нагара.
— Ойся ты, ойся, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся, — напевал я себе под нос, с усмешкой поглядывая на своего конвоира. Тот, разумеется, ни слова не понимал, но, чуя начальство, натянуто лыбился в ответ.
Из всего их местного быта хоть какой-то интерес вызывала лишь борьба, да и та — сущая нелепица. Место для схваток облюбовали свое: в твердой земле выкапывали круглую канавку, очерчивая ристалище, а саму почву густо посыпали песком да солью. У края круга ставили стол, за коим чинно усаживались высокородные офицеры. Главным у них был тот самый, что с магическими шарами колдовал, судя по погонам — капитан. По бокам от него — подпоручики, те самые, с парой золотых звезд, как у меня, только с красными кантами. Остальная челядь стояла поодаль, шагах в десяти, дабы не мешать атлетам готовиться.
Бойцы выходили парами, раздетые донага, прикрытые лишь какими-то замысловатыми повязками, кои хитро оборачивались вокруг чресел и промеж ног — вид, прямо скажем, дикарский. Особенно они жаловали толстопузых молодцев, кои, видать, знали толк в еде. По первости я правил и вовсе не уразумел: два амбала вцепились в пояса друг другу, обнялись, как родные братья, и давай толкаться, пытаясь выпихнуть противника за черту. Ни тебе удара в челюсть, ни честного захвата — просто стоят, обнимаются, да кряхтят. Смех, да и только!
— Желаете попробовать? — проронил Итиро, приметно осклабившись.
— У нас, мил человек, принято в морду бить, а не за исподнее друг друга тягать, — усмехнувшись, я мотнул головой в знак отказа.
— Ну, коли так жаждете, можете попробовать помахать кулаками. Правда, у нас сие делается в кругу, но думаю, для вас мы сделаем послабление, — в его улыбке сквозила такая подлая хитринка, что сразу стало ясно: затеял он какую-то пакость. Эта хитрая бестия явно задумала меня посильнее уязвить, решив выставить против какого-нибудь местного «кулачного бойца», дабы потешить офицерское собрание.