В здоровом теле...
Шрифт:
Он лег, пытаясь успокоиться. Предательство старого друга раздражало его больше, чем нависшая над ним опасность.
«Мудрец не поддается страстям, но хранит невозмутимое превосходство духа», — произнес он, черпая изречения из своего любимого Эпикура.
Умеренность, самообладание, олимпийское спокойствие.
— Да провалится этот проклятый раб в Тартар! — взорвался он, вскакивая на ноги и в ярости хватая драгоценную косскую амфору.
Амфора разлетелась вдребезги о дальнюю стену, угодив точно в лицо Марсу,
Аврелию на миг показалось, что глаза бога удивленно на него уставились.
— Ну? Что уставился? — с досадой спросил он.
Ему стало немного легче. И кто после этого посмеет утверждать, что от философии нет никакого толку? И, наконец, он уснул.
XIX
Третий день до нон октября
Мнесарета размахивала скальпелем, Элеазар — сикой.
Флавий за их спинами вращал гладием.
И все они одновременно пытались его ударить.
Рука Аврелия инстинктивно метнулась, чтобы отразить удар, и серебряный кубок, сбитый мощной оплеухой, с веселым звоном покатился на пол, разливая по мрамору светлую жидкость.
Аврелий открыл глаза. Чья-то рука нервно барабанила по спинке кровати из слоновой кости.
«Когда человек уже не отличает кубок с цервезией от меча, надеяться не на что», — подумал Кастор.
— Решил сменить обстановку? — с сарказмом осведомился он, искоса поглядывая на черепки косской амфоры.
— А, это ты! — пробормотал патриций, все еще ошеломленный. — Мне снился сон. Послание! Ты его доставил? — настойчиво спросил он, окончательно проснувшись.
— Нет, — мрачно ответил грек.
— Дом Флавия опечатан императорскими печатями. Старик умер на рассвете, и поговаривают об отравлении.
Аврелий сел, помрачнев.
— А сын?
— Исчез, — последовал лаконичный ответ.
«Слишком лаконично», — рассудил Аврелий.
— Тут что-то еще. Колись!
— Стража изъяла все лекарства, прописанные Фуску, для изучения.
— Естественно, таков порядок.
— На брусочках болеутоляющего стоит печать лекаря.
— Демофонта, я знаю.
— Не совсем.
Патриций побледнел.
— Ты ведь не хочешь сказать…
Кастор кивнул, опустив глаза.
— Мнесарета! Это ложь, она его даже не знала!
Но тем временем червь сомнения, таившийся в подсознании невесть сколько времени, уже прокладывал себе путь.
Мнесарета-отравительница, Мнесарета-убийца.
«Я всегда это знал, — говорил он себе, — боялся этого и не смел себе признаться».
— Скажи, ее уже арестовали?
— Еще нет. Это вопрос часов.
Мнесарета, которая лечила Фуска, которая медленно его травила, которая убила, возможно, и Дину, и Рубеллия… своими нежными, созданными для исцеления руками.
— Должно быть другое
Лишь теперь, когда он нашел в себе смелость допустить ее, он мог с ней бороться, опровергать ее.
— Ты в это веришь? — спросил он слугу. — Ты, который Мнесарету на дух не переносишь, можешь в это поверить?
Грек взвесил слова, испытывая сильное искушение сказать то «да», которое упростило бы столько его проблем.
— Честно говоря, нет, — пробормотал он, стыдясь, что поддался зову честности вопреки своим законным интересам.
— Но как тогда это лекарство могло…
Внезапно перед глазами Аврелия возникла отчетливая картина: мужчина в полумраке амбулатории, сгорбленная спина, затылок, поросший густыми светлыми кудрями.
— Апеллий! — воскликнул он, бросаясь в вестибюль. — Скорее, идем!
— К Мнесарете? — с сомнением осведомился вольноотпущенник.
— Да нет же, к Демофонту, глупец, пока он не сбежал!
Никогда еще центр Города не пересекали с такой скоростью.
— Где он? — крикнул Аврелий, врываясь в инсулу.
Слуги, застигнутые врасплох за растаскиванием добра опального хозяина, испуганно на него уставились.
— Где он? — угрожающе повторил сенатор. — Он не мог успеть сбежать!
— Он ушел, благородный господин, — с ледяным спокойствием заявил привратник. — Умчался со всех ног.
Но при этом он кивком указывал на расписной шкаф рядом с лестницей.
— Бесполезно его искать, сенатор, он уже наверняка далеко, — настаивал слуга-предатель, красноречивым взглядом направляя патриция к укрытию. — Он давно сбежал, говорю же, — добавил он, ухмыляясь и выходя за дверь с охапкой драгоценной посуды.
— А ну! Выходи оттуда! — приказал Аврелий хорошо замаскированной дверце стенного шкафа. — Или предпочитаешь, чтобы я вернулся со стражей?
Створка медленно приоткрылась, и показалась дрожащая рука и клок растрепанной бороды.
— Благородный магистрат…
— Я отправлю тебя на костер, отравитель! — крикнул патриций, схватив человечка за шиворот и вытаскивая наружу.
— Я ничего не знаю! — заблеял тот, вырываясь из его крепкой хватки.
— С каких это пор ты укорачиваешь жизнь Фуска, коварный грек? Ты, должно быть, использовал медленный яд: он болел уже давно.
— И-и! — взвизгнул утонченный левантиец, когда Аврелий, потеряв терпение, хорошенько его встряхнул. — Отвар был безвредным, клянусь! Только ячмень и немного меда. Он не мог его убить! Я ничего не знаю о яде!
— Что ты ему давал, паршивый пес? — Теперь патриций с холодной яростью сжимал ему горло.
— Отвар… и… и успокоительное.
Аврелий ослабил хватку, чтобы дать ему говорить.
— Болеутоляющее!
— Из чего оно было сделано? И почему на брусочках стоит печать Мнесареты?