В здоровом теле...

Монтанари Данила Комастри

Хорошо, хозяин оттаивает. Настал момент предложить ему цервезию.

Вольноотпущенник поднял полную чашу и протянул ему.

Жест замер на полпути.

Аврелий побледнел и смотрел в пустоту перед собой, словно Брут перед призраком Цезаря.

— «Massai aliea»… Массалия… «Cave ne eas»… «Cauneas»… Помни о своих добродетелях, стремись к доблести…

— Mnesaiaretes!

— Господин, что с тобой?

— Скорее! — воскликнул Аврелий, резко вставая. — Идем!

Амбулатория, уже лишенная всей обстановки, была полна щемящей тоски по всему ушедшему.

Инструменты, ампулы, шкатулки — все было тщательно

упаковано и погружено на большое торговое судно, которое на следующий день должно было взять курс на Александрию.

На голой стене, между пустыми полками, все еще оставался змей Эскулапа.

— Его я всегда ношу с собой. Это что-то вроде суеверия! — с улыбкой объяснила женщина-лекарь. — Я рада, что ты пришел попрощаться. Но ты чем-то встревожен.

— Прощания меня печалят.

— Тогда не откажи мне в последнем тосте!

— Слушай, когда Дина пришла к тебе в первый раз… она была в амбулатории одна? Я так и не понял, как Флавию удалось убить ее таким образом! Ты не знаешь, была ли она знакома с Апеллием?

— Нет, не думаю, — попыталась вспомнить женщина.

— Флавий когда-нибудь здесь бывал? — с сомнением продолжил патриций.

Мнесарета покачала головой:

— Не припомню… Я бы запомнила, если бы видела его! Да перестань ты терзаться этой историей, Аврелий! — улыбнулась она, извлекая из кладовой небольшой глиняный кувшин. — Я приберегла это для тебя, надеясь, что ты вернешься в последний раз! — И она налила ему в чашу янтарной жидкости. — Прости, подсластить нечем.

— Ты, как обычно, не пьешь. Да, здоровый дух в здоровом теле. У хирурга должна быть твердая рука! — устало напомнил Аврелий.

«У нее глаза цвета косского моря», — подумал он, поднося чашу к губам.

— Нет, постой. Сначала тост. За женщину, что будет преподавать в александрийском Музее! — с горечью произнес он, поднимая чашу.

— Не можешь ведь простить, что я предпочла тебе Александрию?

— Я простил тебя, Мнесарета, но пить не стану.

— Почему? — удивленно спросила она.

— Потому что моя смерть ничего не изменит.

— Аврелий, что ты такое говоришь?

— Mnesai aretes! «Стремись к добродетели, помни о своих добрых качествах». Мордехай так истолковал слова своей умирающей дочери. Но она пыталась произнести твое имя!

— Ты сошел с ума!

— Никогда еще я не был в таком здравом уме! Дина пришла к тебе в ночь побега. Ты ведь обещала ей помочь, не так ли? Ты завоевала ее доверие. Ты, зрелая и опытная женщина, вселяющая покой, как мать, которой она никогда не знала. Она отдалась в твои руки… и что ты с ней сделала? Одурманила опием, прежде чем пронзить ей матку? Ее должны были найти в переулке, истекающую кровью, умершую при попытке избавиться от плода прелюбодеяния. Но она, невероятным образом, сумела добраться до дома, и сразу после этого к тебе явился назойливый римлянин, который никак не хотел поверить в историю о подпольном аборте. Тогда ты решила использовать и его. Ты даже не искала Рубеллия, его искал для тебя я. И тебе принесли его сюда, как животное на бойню!

— То, что ты говоришь, — абсурд. Что бы я с этого получила?

— Молчание. Смертельное молчание о том, что видела Дина. Не за то, что они подглядывали за утехами Мессалины, заплатили жизнью эти двое. В тот день, когда должен

был состояться аборт, Дина вернулась сюда, чтобы сказать тебе, что решила оставить ребенка. Она чувствовала себя обязанной тебе, ведь ты была единственной, кто предложил ей помощь. И так она увидела Флавия, который пришел за последней, смертельной дозой яда, чтобы устранить отца. Это была цена, условленная за то, чтобы ты получила поддержку императрицы, необходимую для поступления в Музей. Дина была в амбулатории, когда вошел Флавий, вероятно, с заднего двора. Она услышала знакомый голос и из любопытства выглянула. А когда ты вернулась, она простодушно сказала тебе, что узнала друга своего возлюбленного. Тогда ты решила, что она не должна жить. Флавий собирался нанести старику последний удар, и никто не должен был связать его с тобой. И ты предложила ей помощь в побеге, посоветовала вернуться ночью, одной, и…

Мнесарета смотрела на него холодно, без страха.

— Но потом, когда дело было сделано, ты начала подозревать, что она рассказала обо всем Рубеллию, тем более что юноша исчез. А он ничего не знал. Он, как и я, верил, что Дину убили из-за того, что она видела в лупанарии. Поэтому он и прятался. Он бежал от Флавия, не от тебя. И когда я принес его к тебе без сознания, ты отравила его, здесь, у меня на глазах, той самой припаркой, которую захотела приготовить собственноручно!

— Эта история — плод твоего воображения, Аврелий! Ты злишься на меня по другим причинам!

— Ах, какие ужасные минуты ты, должно быть, пережила, когда обнаружила, что твое лекарство, о котором ты ничего не знала, нашли в доме Фуска! Старика убивали вовсе не успокоительные, украденные Апеллием! Но судьба порой играет злые шутки, и ты из-за махинаций своего помощника рисковала быть осужденной по ложной улике за настоящее преступление! К счастью, благородный Аврелий был тут как тут, готовый, как болван, тебя спасать! — в ярости воскликнул он, хватая ее за руки.

— Пусти, ты делаешь мне больно! — взвизгнула она, разъярившись. — Ничего из того, что ты сказал, неправда! Слова умирающей, пересказанные выжившим из ума стариком. У тебя нет никаких доказательств.

— Неужели? А префект вигилов уже предупрежден и обыскивает твой багаж в поисках яда, которым убили Фуска!

Аврелий уловил во взгляде женщины вспышку триумфа.

— А, ты уже от него избавилась, я вижу! Но не от этого! — воскликнул он, вскидывая чашу.

— Нет! — крикнула женщина, пытаясь ее выхватить. — Отдай!

— Ты совершила непростительную ошибку, пытаясь убить меня, Мнесарета. Удача щедро помогала тебе до сего момента. Но ты искушала ее слишком долго.

— Я не хотела твоей смерти. Я бы спокойно уехала, если бы ты не пришел сюда со своими обвинениями. Я поняла, что ты знаешь, как только ты переступил порог.

— Я знаю.

— Послушай, еще не поздно. Вигилы ничего не найдут на корабле, и я все равно уеду, потому что ты меня отпустишь, правда?

— Самонадеянна до конца! Думала, я до такой степени потерял из-за тебя голову? Нет, Мнесарета, стража уже идет тебя арестовывать.

— Но я должна ехать в Александрию! Должна!

— Неужели твое честолюбие было так велико, что заставило тебя помогать Флавию в его грязном преступлении? Бросить Дину на улице истекать кровью, убить Рубеллия на операционном столе?