В здоровом теле...
Шрифт:
— Это крепкий мужик в самом расцвете сил, ловкий на руку и с очень чутким сном. Он орудует мечом, как Ортензий своими вертелами. Не советую оказывать ему галантные знаки внимания.
— Мужчина? Я должен делить свою спальню с волосатым амбалом? — возмутился Кастор.
— Но вы, греки, сделали из этого целую философию! — пошутил Аврелий, знавший о твердокаменной гетеросексуальности вольноотпущенника.
— Именно поэтому я и покинул родину! — запротестовал Кастор. — По какой еще причине, скажи на
— Ничуть: не играет, не пьет, не…
— Да кто этот скучнейший образец добродетели?
— Элеазар, жених Дины.
— Ты имеешь в виду того самого Элеазара, что только что зарезал Рубеллия отравленной сикой? — возмущенно закричал Кастор. — Я и глаз не сомкну с таким соседом по комнате, буду бояться, что он в темноте проткнет меня стилусом, смоченным в скорпионьей крови.
— Если это случится, я произнесу над тобой самую прекрасную погребальную речь, какую когда-либо слышал этот город! — ухмыльнулся хозяин. — И учти: никто не должен знать, что он здесь!
— Отлично. Если меня не прирежут, то я готов к пыткам. Он же в розыске! Меня арестуют за укрывательство убийцы!
Кастор был поистине вне себя.
И когда на пороге появился иудей, он плотно свернулся калачиком в самом дальнем углу кровати, притворяясь спящим, лишь бы не приветствовать его.
И, из соображений предосторожности, сжимал под подушкой нож для резки бумаги с чрезвычайно острым концом.
В скромном таблинии дома на окраине было жарко.
Аврелий сидел рядом с Децимом с подобающим случаю видом.
Снова привело его на улицу виноторговцев не только тягостное обязательство выразить соболезнования семье Рубеллия, но и желание подтвердить еще одну, ошеломляющую новость, которую сумела раздобыть пронырливая Помпония, запустив своих шпионов в самые потаенные уголки Палатинского холма.
Децим, однако, визиту был не особенно рад.
— Когда похороны? — осведомился Аврелий, который позаботился о том, чтобы тело бедного Рубеллия было возвращено родителям для последнего прощания.
— Евреям не устраивают публичных почестей, — угрюмо заявил старик.
— Но, Децим, это твой сын!
— Он сделал обрезание, он сделал свой выбор. Он больше не был римлянином и не может покоиться в гробнице моих предков.
— Децим, твоего мальчика убили. Как ты можешь так говорить?
— Ты хуже Фаннии, Аврелий! Она тоже целый день хнычет! Рубеллий отвернулся от нас, чтобы бегать за этой потаскухой. Он так любил своих евреев, что обратился в их веру. Пусть они теперь и хоронят его. Потому что римских похорон у него не будет.
Аврелия охватил гнев. Вот из-за таких людей Рим и был ненавистен покоренным народам.
Из-за
Рим был целым миром, со всеми его нациями, а этот болван не мог этого понять! Он сдержал едкую фразу, что уже вертелась на языке, и совладал с собой.
Нужно было выяснить кое-что важное.
— Я точно знаю, Децим, что около месяца назад, до смерти девушки, Рубеллий просил аудиенции на Палатинском холме.
— Неужели? Кто знает, может, он хотел обратить Клавдия! Впрочем, тот и так прекрасно ладит с евреями, Ирод ведь его друг.
— Аудиенция была запрошена у Мессалины.
— Наверное, хотел представить ей свою красотку. Шлюхи друг друга поймут! — прошипел Децим. — А теперь, Аврелий, если позволишь, у меня дела. Можешь не выражать мне соболезнований. Тот, кто умер, не был моим сыном, он был просто евреем!
«Тупой болван, — подумал юноша, — дешевый ксенофоб!» И что ему теперь делать с телом Рубеллия?
На пороге заплаканная Фанния излила свое горе.
— Ничего не поделаешь, он не хочет ни хоронить его, ни сжигать! Говорит, что он чужой, враг!
— Я позабочусь об этом, Фанния. Его проводят в последний путь с достоинством, — пообещал Аврелий, подумав о человеке доброй воли и с добрым сердцем, который в порту Остии будет бодрствовать у тела юноши, читая над ним погребальный Каддиш.
На обратном пути его захлестнула горечь.
Принципы, принципы. Когда же люди вместо принципов начнут наконец руководствоваться здравым смыслом?
Когда он вернулся домой, настроение у него было отвратительное, и сцена, что его ожидала, не сулила улучшения.
Заплаканная Поликсена билась в припадке ревности, а Кастор любовно ее утешал.
— Эта гречанка — большая шлюха, чем я! — кричала девушка, обрушиваясь на Мнесарету. — Говорю тебе, я видела ее в кабаке! Со всеми ее замашками! — и снова в слезы.
— Убери эту женщину с глаз моих! — крикнул Аврелий.
— Конечно, конечно, господин, — с явным неодобрением согласился вольноотпущенник, уводя девушку. — Но ты должен ее понять, бедняжку.
— Я ее купил, не так ли? Я забрал ее из лупанария. Чего она еще хочет? Я не обязан с ней спать! Я здесь хозяин.
— Конечно, господин, но…
— Я хотел бы, чтобы вы все раз и навсегда поняли: хозяин здесь я, а вы — рабы! Я не обязан делать то, что вам удобно!
— Конечно, господин, ты наш повелитель. Но именно поэтому у тебя есть обязательства перед нами. Мы зависим от тебя, любое твое желание — приказ, но…
— И ты тоже вон отсюда! — в отчаянии закричал Аврелий. — А впрочем, нет. У меня есть идея. Ты сказал, что любое мое желание — приказ? Отлично. У меня есть желание. Подойди-ка сюда.