В самом Сердце Стужи
Шрифт:
Чувствуя, как лицо заливает краской, я уткнулась в лист, не в силах поднять глаза на мужчину, который уже вернулся за свой стол. Хоть мы и были супругами, но такая близость граничила с бесстыдством. То, как барон положил пальцы на мои, как говорил, как я ощущала его дыхание у самого своего уха и шеи… Все это было столь интимно и столь нетипично для него, что у меня уже появились мысли, будто бы он пытается соблазнить меня. Но едва я смогла поднять глаза, то увидела, что этот мужчина более не проявляет ко мне никакого интереса, а опять сидит на своем месте и внимательно изучает свежие и старые записи в поисках несоответствий.
В
Тогда же и случилось что-то, почему этот мужчина вел себя со мной настолько отстраненно. Иногда я ловила на себе его задумчивый взгляд, но в нем читалось какое-то сдержанное сожаление и ожидание. Мужчины, которые хотели меня, которые добивались меня или даже покупали меня во время жизни в борделе, смотрели всегда совершенно иначе. С похотью, вожделением, жадностью или надеждой на сладострастную ночь. Было в их взгляде что-то отупляющее, звериное, что низвергало их до неразумных животных, целью которой было лишь совокупление.
Барон Виктор Гросс при всей же своей устрашающей наружности — а он был на самом деле устрашающ из-за своих размеров, физической силы, густой бороды и черных глаз — оказался человеком до боли сдержанным. Как он и обещал мне ранее — мы просто быстро разбираем учетные книги. Я — его помощница и писарь, грамотный человек, который будет вместе с ним вести дела надела. Именно это он предложил мне во время нашей беседы после свадьбы, именно это я сейчас и получала.
Статус партнера, статус хозяйки этих земель и владелицы титула баронессы Гросс. Он предложил мне это, но не предложил быть его женой абсолютно во всех смыслах.
Я почувствовала себя обманутой. Удивительно, но теперь я начинала сожалеть о произошедшем, ведь я оказалась в ситуации «наложницы-наоборот». Виктор Гросс хотел получить от меня все то, что игнорировали другие мужчины — мои знания, навыки письма и управления, на что я с радостью согласилась. Но вот последнего предложения, на которое я имела право как его официальная жена, мне так и не поступило.
Точнее, это предложение было сделано, но без слов. В брачную ночь, когда этот мужчина тяжело навалился на меня всем телом, когда его губы коснулись моей шеи, а горячее дыхание обожгло кожу, когда он аккуратно, но настойчиво раздвинул своим телом мои колени и после потянулся к моим губам, я ему отказала. Вместо того чтобы опустить ладони на мощную шею и плечи, чтобы ответить на поцелуй или хотя бы посмотреть ему в этот момент в глаза, что было бы распутством и дерзостью, но распутством и дерзостью понятной любому мужчине, я выбрала подчиненную благовоспитанность. И прогадала.
Ведь я тем самым отвергла его, когда воспитание и нормы приличия ничего не значили для этого человека. Он демонстрировал прямоту и искренность намерений и ожидал этого от других. Болезненно честный в своем поведении и еще более болезненно гордый — о чем я и не могла догадываться,
И теперь я стала писарем. Я стану экономкой, но не уверена, что когда-нибудь смогу стать полноценной женой.
Тревога о будущем, о раскрытии подлога с консумацией брака, банальное беспокойство о том, что меня могут признать негодной, если я не произведу для Виктора Гросса наследника — окатили меня холодной волной.
Нет, Виктор Гросс не изгонит меня. Я смогу навсегда остаться в статусе экономки и управляющей наделом — он прямо сделал мне это предложение и сейчас мы разбирались с учетными книгами, а позже будут и другие хлопоты, в которых я проявлю себя с лучшей стороны. Но я почему-то была уверена, что даже если я сейчас встану со своего места, опущу засов на двери и, вздернув юбки, как последняя гулящая девка попробую оседлать собственного мужа, он лишь с невозмутимым выражением лица подхватит меня на руки и усадит обратно за письменный стол, работать с учетными книгами.
Единственная подвижка в наших отношениях касалась того, что он все чаще стал называть меня по имени, но только лишь в ответ на мои прямые обращения, в иных случаях употребляя обычное, но столь инородное для него «миледи».
Кажется, сама того не желая, из жены я сделала себя третьим помощником командира его небольшой дружины, который будет ответственен за учет и письменную работу.
И если до свадьбы такой исход меня бы вполне устроил, то теперь, глядя на то, как этот полный неожиданных талантов мужчина вдумчиво изучает записи Легера, как тонко пишет своим странным пером и как быстро считает в уме сложные суммы, я начинала жалеть о том, что дела обстоят именно так.
Глава 24
Виктор
С того момента, когда мы начали с Эрен работать над учетными книгами, я с огромным нетерпением ждал захода солнца. Потому что как только за узкими окнами-бойницами темнело и в кабинете становилось совсем сумрачно, у меня появлялся легальный повод уйти подальше от молодой жены и остудить голову.
Я не думал, что мне будет настолько сложно находиться в замкнутом пространстве с привлекательной девушкой, которая поставленным лекторским голосом будет зачитывать для меня строки из средневекового гроссбуха. Но реальность оказалась такова, что сосредоточиться на работе было крайне тяжело и единственное, что меня спасало — состояние потока и необходимость сосредотачиваться на процессе письма.
Хоть ручка получилась удачной, но это все же не шариковый стержень, да и бумага здесь была зернистая, с вкраплением волокон и крайне неровная, так что на письмо уходило очень много внимания. Я не мог допускать слишком много ошибок, ставить кляксы или рвать листы острием пера, и это помогало мне не смотреть в сторону Эрен, которая, сидя с прямой спиной и чуть сдвинутой на бок головой, прилежно выполняла свою часть работы.
Едва я оказывался за порогом кабинета, напряжение отступало, и я погружался в невеселые размышления о том, кто же на самом деле такая моя жена и почему король Эдуард настоял на нашем браке. Умная, красивая будто бы специально созданная для моей ситуации — будь я чуть более доверчивым или глупым, я бы подумал, что мне несказанно повезло, но чем больше я проводил с Эрен времени, тем более глубоким становилось чувство неясной тревоги.