В присутствии врага
Шрифт:
«Знаю ли я ее?» — подумал он. Возможно ли вообще ее знать? Она ведь, прежде всего, политик. И ей привычны хамелеонские требования ее карьеры.
Он задумался над ее карьерой и вытекающими из нее последствиями. Она стала членом мерилбоунской ассоциации консерваторов, тогда-то они и познакомились. Она выполняла поручения ассоциации, работая бок о бок с ним. Она так рьяно взялась за дело, не упуская ни одной возможности доказать свое усердие, что вопреки традициям окружная комиссия сама попросила ее внести свое имя в список кандидатов. Ив сделала это не по собственной инициативе. Он присутствовал на ее интервью перед выдвижением ее кандидатом от консервативной партии от округа Мерилбоун. Он слышал ее страстную речь в поддержку партийных идеалов. Он сам вполне разделял ее твердые принципы о значении семьи, о неоценимой важности мелкого предпринимательства,
И он спросил себя, что для него больнее: то, что Ив, возможно, в действительности совсем не такая, как на словах, или же то, что она, как видно, отбросила все свои убеждения, когда захотела переспать с человеком, выступавшим против всего того, за что она боролась.
Потому что именно таким был Лаксфорд. Он бы не стал редактором такой газеты, если бы выступал за что-то другое. Что касается его политических взглядов, они не вызывают сомнения. Остается определить физическую природу самого человека. Потому что определить физическую природу, несомненно, означает — понять. А понять необходимо, если они собираются когда-нибудь добраться до сути… Отлично. Горько усмехнувшись, Алекс поздравил себя с полным распадом личности. Менее чем за полтора дня он успел деградировать от мыслящего человеческого существа до круглого идиота. То, что было сначала душераздирающим стремлением найти дочь и во что бы то ни стало спасти ее, превратилось в потребность неандертальца найти и уничтожить предыдущего дружка своей сексуальной партнерши. И не надо больше лгать насчет того, что встреча с Лаксфордом нужна, чтобы понять. Он хочет встретиться с Лаксфордом, чтобы измолотить его кулаками. И не из-за Шарли. Не из-за того, что он делает с Шарли. Но из-за Ив.
Алекс понял, что никогда не просил жену назвать имя отца Шарли потому, что на самом деле никогда не хотел этого знать. Знание требует реакции. А реакции именно на это самое знание он как раз и хотел бы избежать.
— Проклятье! — прошептал он и наклонился к раковине, опираясь руками на решетки для сушки посуды по обе стороны от нее. Может, действительно, ему, как и его жене, сегодня следовало пойти на работу. Там, по крайней мере, ему пришлось бы чем-то заниматься. Здесь же не было ничего, кроме собственных мыслей. И от них можно было сойти с ума.
Он должен что-то делать. Должен найти выход.
Алекс налил еще одну кружку кофе и выпил ее залпом. Обнаружилось, что голова уже не раскалывается и тошнота начинает утихать. Вспомнив о монастырском пении, которое он услышал, когда проснулся, он пошел на звуки, доносившиеся, кажется, из гостиной.
Миссис Мэгваер стояла на своих пухлых коленях перед кофейным столиком, где она установила распятие, несколько статуэток святых и свечи. Ее глаза были закрыты. Губы неслышно двигались. Через каждые десять секунд она передвигала пальцами бусинку четок, и слезы при этом ручьями текли из-под ее рыжеватых ресниц по круглым щекам, они капали на вязаную кофту, и по двум мокрым пятнам на ее необъятных грудях можно было судить о том, как давно она плачет.
Пение исходило из магнитофона — торжественные мужские голоса снова и снова повторяли нараспев слова miserere nobis [10] .
Алекс латыни не знал, поэтому перевести не мог. Но слова звучали впечатляюще. И они помогли ему прийти в себя.
Он не может
10
Помилуй нас (лат.).
Когда Лео вышел из кабинета дантиста, Дэнис Лаксфорд не сразу нажал на кнопку автомобильного сигнала, а подождал секунду. Его сын стоял в солнечном свете позднего утра, и его льняные волосы трепал ветерок. Он оглядывался по сторонам, недоуменно морща лоб. Мальчик ожидал увидеть «мерседес» Фионы, припаркованный в сотне метров от дома зубного врача, мистера Уилкота, где она его высадила час назад. И совсем не ожидал обнаружить, что его отец решил побеседовать с ним как мужчина с мужчиной за ленчем, прежде чем водворить его обратно в школу.
— Я заберу его, — сказал накануне Лаксфорд Фионе, когда она собиралась заехать за сыном и отвезти его обратно в школу. И видя, что Фиона замялась в нерешительности, продолжил: — Ты сказала, дорогая, что он хотел поговорить со мной. О Беверстоке, помнишь?
— Это было вчера утром, — напомнила она.
В ее словах не звучало упрека. Она не сердилась за то, что он не сумел встать вовремя, чтобы за завтраком поговорить с сыном. Не сердилась также и за то, что он вернулся вчера далеко за полночь. Фиона и не подозревала, что он понапрасну прождал звонка от Ив Боуин, надеясь получить согласие на то, чтобы напечатать правду о Шарлотте на первой странице своей газеты. Для нее прошлая ночь была очередным случаем неизбежного вторжения его служебных дел в их личную жизнь. Она знала, что его карьера требовала от него работы в самое разное время, поэтому, как обычно, просто перечислила факты: Лео сказал, что хотел бы поговорить с отцом два дня назад, сам Дэнис запланировал этот разговор на вчерашнее утро, а сейчас она не уверена, что сегодня Лео все еще хочет поговорить с ним. Для этого у нее есть основания. Мальчик так же изменчив, как английская погода.
Лаксфорд нажал на сигнал. Лео повернулся в его сторону. Ветер развевал его волосы, освещенные солнцем, и они образовали как бы сияющий ореол вокруг лица, осветившегося улыбкой. Это была неотразимая улыбка, так напоминавшая улыбку его мамы, и каждый раз при виде ее сердце Лаксфорда замирало, а разум требовал, чтобы Лео стал жестче, резче, чтобы ходил со сжатыми кулаками наготове и рассуждал как маленький задира. Естественно, Лаксфорд не хотел, чтобы его сын и вправду был задирой, но, если бы в нем было хотя бы немножко от задиры, хотя бы одна десятая доля, уже тогда его восприятие жизни не было бы для Лаксфорда источником беспокойства.
Лео помахал ему рукой. Забросив ранец на плечо и слегка подпрыгнув от радости, он направился к отцу. Его белая рубашка выбилась из брюк и с одного бока торчала из-под темно-синего школьного пуловера. Лаксфорду понравился его вид. Пренебрежение к аккуратности отнюдь не было характерно для Лео, но, несомненно, было свойственно любому обычному мальчишке его возраста.
Лео забрался в «порше».
— Папочка! — воскликнул он, но тут же поправил себя: — Папа. Слушай, а я ждал маму. Она сказала, что будет у булочной, вон там, — он ткнул пальцем в соответствующем направлении.
Лаксфорд искоса взглянул на руки Лео. Они были идеально чистыми, ногти аккуратно подстрижены. Лаксфорд присовокупил эту информацию ко всему остальному, что беспокоило его в собственном сыне. «А где же грязь? Где ссадины, заусенцы, пластыри? — с раздражением подумал он. — Проклятье, это же руки Фионы с длинными, сужающимися к концам пальцами и овальными ногтями с идеальными полумесяцами у основания…» Да была ли затрачена хоть капелька его собственных генов на создание его сына? Почему внешняя похожесть должна оборачиваться похожестью во всем остальном, размышлял Лаксфорд. Лео, судя по всему, унаследует от Фионы даже ее высокую гибкую фигуру, а не более крепкое отцовское телосложение. Лаксфорд провел немало часов в раздумьях о том, какое применение мог бы найти Лео своему телу. Ему хотелось видеть своего сына бегуном на длинные дистанции, прыгуном в высоту, в длину, прыгуном с шестом. И ему совсем не хотелось представлять своего сына тем, кем тому самому хотелось бы стать — танцором.