В погоне за счастьем
Шрифт:
Как и Эрику, ему было за тридцать: высокий жилистый парень с густой седеющей шевелюрой, в роговых очках и с вечно сердитым взглядом, в котором все-таки таилась смешинка. Он был довольно красив в традиционном понимании — и бесконечно обаятелен. Он рассказал мне, что вот уже двенадцать лет женат на женщине по имени Роза, которая преподает на полставки на факультете истории искусств колледжа Барнарда. У них двое сыновей-подростков, и живут они на углу Риверсайд-драйв и 108-й улицы. Из того, что он рассказывал, было совершенно ясно, что он предан жене и детям (хотя, обсуждая семью, позволял себе довольно циничные комментарии… но, как я потом догадалась, это было способом выражения особой нежности). Мне почему-то сразу
Десять лет назад я был в точности там, где ты сейчас, — сказал он. — Мой первый рассказ приняли для публикации в «Нью-Йоркере», и уже было написано полромана, который, я не сомневался, должен был сделать меня Джоном П. Маркандом моего поколения.
И кто же в итоге опубликовал этот роман? — спросила я.
Никто, потому что я так и не закончил его. А почему не закончил? Да потому, что начал заниматься глупыми и отнимающими время делами: заводить детей, работать редактором в «Харпер энд Бразерс», чтобы обеспечивать этих детей, потом перевелся на более высокооплачиваемую работу в «Субботу/Воскресенье», чтобы бы иметь возможность оплачивать частные школы, новые апартаменты, летний отдых на юге и все прочие составляющие семейной жизни. Так что взгляни на этот выдающийся образец растраченного таланта… и откажись от моего предложения. Не Соглашайся На Эту Работу.
Эрик был заодно с приятелем.
Нэт абсолютно прав, — сказал он, когда я позвонила ему на работу рассказать о предложении Хантера. — Ты не будешь связана никакими обязательствами. У тебя хороший шанс самостоятельно распорядиться своей жизнью, избежать всех этих буржуазных ловушек…
Буржуазных ловушек? — усмехнулась я. — Можно вывести мальчишку из партии, но нельзя вывести партию из…
Он резко оборвал меня:
Это не смешно. Тем более что никогда не знаешь, кто еще тебя слушает.
Мне стало не по себе.
Эрик, прости. Я сморозила глупость.
Поговорим потом, — сказал он.
Мы встретились тем же вечером в пивном баре «Максорлиз».
Эрик сидел в дальнем углу, и перед ним стояла кружка темного эля. Я вручила ему большой квадратный сверток.
Что это? — спросил он.
Меа culpa [22] за неосторожные высказывания по телефону.
Он надорвал коричневую упаковочную бумагу. Лицо его просияло, когда он увидел пластинку с записью «Missa Solemnis» [23] Бетховена в исполнении оркестра под управлением Тосканини.
22
Моя вина (лат.).
23
«Торжественная месса».
Пожалуй, стоит почаще вдохновлять тебя на раскаяние, — сказал он. И, перегнувшись через столик, поцеловал меня в щеку: — Спасибо.
Я была крайне неосмотрительна.
А я, возможно, становлюсь параноиком. Но, — он понизил голос, — у некоторых моих бывших… мм… друзей, еще из той
Какого рода? — прошептала я в ответ.
Вопросы от работодателей — особенно если работаешь в индустрии развлечений — о прошлых политических взглядах. И ходят слухи, что федералы начинают присматриваться к тем, кто однажды был членом той маленькой забавной партии, в которой я когда-то состоял.
Но ты ведь вышел оттуда — кажется, еще в сороковом?
В сорок первом.
Прошло пять лет. Это уже какая-то древняя история. Какое кому дело до того, что однажды ты был попутчиком. Взять хотя бы Джона Дос Пассоса [24] . Разве он не был видным деятелем этой партии в тридцатые годы?
Да, но теперь он правее всех правых.
Вот и я о том же: ведь не будут же теперь Гувер и его ребята обвинять Дос Пассоса в том, что когда-то он был…
Ниспровергателем, — поспешил вставить Эрик, пока я не успела произнести слово «коммунист».
24
Джон Дос Пассос (1896–1970) — американский романист и эссеист.
Да, ниспровергателем. Я так считаю: не важно, что ты когда-то был членом этого клуба, поскольку сейчас ты не имеешь к нему никакого отношения. Если, скажем, атеист становится христиан ном, его что, так всегда и будут называть «бывшим атеистом», или все-таки человеком, который наконец прозрел?
Думаю, последнее.
Вот именно. Так что не стоит беспокоиться. Ты прозрел, «добропорядочный американец». Ты вне подозрений.
Надеюсь, что ты права.
Но я обещаю, что больше не буду так шутить по телефону.
Ты действительно собираешься работать у Нэта?
Боюсь, что да. Разумеется, я знаю все логические причины, которым мне следует отказаться. Но я трусиха. Мне необходи знать, какого числа у меня будет следующая зарплата. И к тому же я верю в знаки судьбы…
Что ты имеешь в виду?
Вот тогда я рассказала ему про открытку, которую получила сегодня утром от Джека.
И это все, что он сказал: «Прости»? — удивился Эрик.
Да, коротко и не слишком вежливо.
Неудивительно, что ты рвешься на работу.
Я бы в любом случае приняла предложение Нэта.
Но прощальный привет от Дон Жуана ускорил дело?
Пожалуйста, не называй его Дон Жуаном.
Извини. Я просто зол на него из-за тебя.
Как я тебе уже сказала, я полностью излечилась.
Так тысказала.
Эрик, я выбросила его открытку.
И через два часа приняла предложение Нэта.
Когда одна дверь закрывается, другая открывается.
Это что, первая строчка твоего нового рассказа?
Иди ты к черту, — с улыбкой произнесла я.
Принесли пиво. Эрик поднял свою кружку:
За нового помощника литературного редактора журнала «Субботним вечером/Воскресным утром». Только, пожалуйста, продолжай писать.
Обещаю.
Прошло полгода, и снежным декабрьским днем накануне Рож-дества мне вдруг вспомнился этот разговор. Я сидела в своей каморке на двадцать третьем этаже Рокфеллеровского центра, где располагалась редакция журнала Суббота/Воскресенье». Из тусклого оконца открывался живописный вид на задний двор. На моем столе высилась гора рукописей, присланных авторами по собственной инициативе. В тот день я, как обычно, прочитала десять рассказов — и ни один из них даже с натяжкой не годился для публикации. Как обычно, я написала рецензию на каждый рассказ. Как обычно, приложила к каждой рукописи стандартное письмо с отказом. Как обычно, я горевала о том, что сама за это время не написала ни строчки.