В объятиях его одержимости
Шрифт:
— Арина, — кладу ладони на ее плечи. Какая хрупкая, — мои намёки непонятны? Ты нравишься мне, безумно. Как увидел тебя три дня назад, так с ума сошел, как мальчишка, — хмыкаю.
Девочка смотрит на меня с удивлением и каким-то ужасом. Не ожидала? Я слишком рано открылся? А чего ждать-то? И сколько? Нет времени, я хочу ее сейчас.
— Иван Николаевич, — Арина убирает мои руки, но я перехватываю ее. Одной рукой обнимаю за талию, вторую кладу ей на затылок.
— Не отталкивай, просто дай мне, — дыхание перехватывает — немного себя. И я дам тебе
Не могу сдержаться, целую приоткрытые губы. Сладкая, без помады, без примесей. Такая нежная. Толкаю язык в ее рот, глажу ее язычок, посасываю. Арина на момент подвисает, но не отвечает. Ничего, я буду целовать. Девочка толкает меня в грудь, сильно. Не ожидаю, чуть теряю ориентир. И тут мне прилетает смачная пощёчина.
Останавливаюсь. Дышу тяжело. Арина… почти плачет. Глаза на мокром месте, щеки красные.
Блядь. Я забылся. Я сделал что-то непоправимое? Но я ведь просто поцеловал. Хотел, чтобы она поняла мои намерения и приняла их. Выбрала меня.
— Арина, — тяну руки к ней. Девочка делает шаг назад, упирается в стену. От осознания, что ей некуда бежать, ее глаза становятся ещё безумнее. Какого хрена.
— Арина, — повторяю чуть спокойнее, убираю руки, — прости меня. Я… видимо слишком поторопился. Не хотел тебя напугать, я не такой. Я просто…
Замолкаю. Арина отворачивает голову и я вижу слёзы. Одна капля, вторая. Она плачет. Из-за меня.
Глава 8
Арина
Дрёмов одевается и выходит. Как только дверь за ним закрывается, я сажусь на стул и срываюсь на рыдания.
С чего он решил, что я захочу целоваться? С ним?!
Стараюсь дышать глубоко, нужно успокоиться. Паника ни к чему. Ко мне не первый раз пристают. На скорой всякое было. Но тут… неожиданно. Я правда не ожидала таких действий именно от этого человека. Он казался не таким. Вроде правильный, безопасный, но… Но.
Умываю лицо холодной водой. Немного приводит в чувство. Нужно идти в госпиталь, посмотреть пациента, которого я зашивала три дня назад. Встряхиваю руки в раковину, достаю зеркало из сумки. Глаза красные, губы припухшие. Всё равно хочется плакать, но сейчас нельзя. Нужно работать.
Вздыхаю. Всё хорошо.
Выхожу в медблок, от сквозняка мурашки бегут по коже. В коридоре сильно пахнет сыростью и затхлостью. В блоке у окна стоит дневальный, уткнулся в телефон. Поднял глаза на меня и сразу опустил. Видимо убедился, что я одна и можно не следить.
Захожу в госпиталь. Два надзирателя сидят у входа, играют в шашки на телефоне. На заключённых ноль внимания. А вдруг что?
Абаев лежит на койке, одну ногу согнул в колене. О чем-то тихо переговаривается с мужчиной, которого я зашивала. Оба заметили меня, замолчали. Абай привстал на локтях, смотрит пристально. Глаз затек, но это не мешает его волчьему взгляду оставаться таким же опасным и… возбуждающим. Когда он нюхал мое запястье, я чуть не кончила. Это было что-то животное. Что-то такое, что
— Здравствуйте, как вы себя чувствуете? — спрашиваю у Шмыги. Мужчина внимательно смотрит на меня. Да, я заплаканная, ну и что?
— Нормально, — сухо отвечает и переворачивается на бок лицом ко мне.
Подхожу к Шмыге ближе, вижу испарину на лбу. Кладу руку. Горит.
— У вас температура, — отхожу к шкафу, ищу градусник. Стараюсь не думать об отсутствии нормальных медикаментов. Да, это тюрьма, но всё же. Люди и так несут наказание, зачем издеваться?
Встряхиваю градусник, отдаю мужчине, чтобы вставил в подмышку.
— Я посмотрю шов?
Шмыга на секунду вопросительно поднимает бровь, затем кивает.
Поднимаю майку и вижу, что никто не менял повязку эти дни. Мысленно матерюсь, ну как же так? Убираю бинты, шов воспаляется потихоньку. Чувствую спиной взгляд Абаева. Кажется, ещё немного и меня сильно ударит током. Но выдерживаю напряжение, не показываю слабость, не поворачиваюсь к нему.
— Шов воспалился. Сейчас обработаю и поменяю повязку. Температура, скорее всего, из-за этого. Что-то беспокоит кроме раны?
— Нет, в остальном порядок, — мужчина старается показать непринуждённый вид, но лицо искажает гримаса боли.
Снимаю старые бинты, они уже наполовину рассыпались. Обрабатываю шов, мужчина шипит.
— Это была вынужденная мера. Извините, — тянусь за новым бинтом, но мою руку перехватывает Абай. Не заметила как он встал с койки и подошёл со спины. Пульс сразу бешеный. Он берет новую пачку бинта, открывает и передает мне. Наши руки соприкасаются. Его пальцы горячие и сухие. Ладонь покалывает от ощущения его кожи. Нужно одёрнуть руку, но я не хочу. Его чувствовать… приятно. И снова это проклятое возбуждение.
— Тимур, сядь на место, — один из надзирателей встал. Взгляд встревоженный.
Абаев смотрит на охранника в ответ. Я не вижу его взгляд, но замечаю как меняется выражение лица надзирателя. Молчаливый бой. Чувствую как Тимур прикасается к моей спине ладонью. Этого никто не может видеть, потому что он всё ещё стоит за мной. Его рука — кипяток, на спине я чувствую слово ожог. Боже…
— Абай, — надзиратель предупреждает ещё раз и кладет руку на кобуру.
Слышу, как Тимур хмыкает и отходит. Странно, но чувствую холод. Он отошёл и сразу холодно. Арина, что с тобой происходит?
Накладываю повязку, стараюсь не задевать шов, не делать больно. Шмыга лежит спокойно, терпит. Достаю градусник, 39. Это плохо.
— Высокая, 39, — говорю мужчине. Он кивает, ничего не отвечает. По его виску стекает пот. Иду к шкафу, там ничего нет снимающего жар. Но в сумке у меня было несколько пакетиков Нимесила, надо развести один.
Иду в кабинет, достаю лекарство. Питьевой воды нет, чтобы развести. Из крана налить не рискну, отравится ещё. Мою руки. Выливаю из своей бутылки почти всю воду, развожу в ней Нимесил. Возвращаюсь в госпиталь, трясу бутылку, протягиваю мужчине.