В неверном свете

Шефер Карло

Наконец, заговорил Тойер. Он долго и терпеливо рассказывал о том, что узнал у теологов, а также пояснил смысл потрясающей находки в каталоге Тернера. Он также едва не рассказал про свои забавы на ковре, но вовремя сумел свернуть на другое.

— Это означает, что тут что-то кроется, — профессионально заключил он. — Я скажу следующее: можно предполагать, что Вилли поплатился жизнью за свои подделки. Можно предполагать, что Ратцер знает об этом или, по крайней мере, догадывается о роли в гибели Вилли той самой картины Тернера. Я не считаю Ратцера преступником: его осечка с экзаменом по латыни ему ведь не повредила. Кстати: та история с латынью тоже случилась в январе. Картина Тернера была найдена немногим

позже. Вероятно, Вилли не побаловал бы себя шампанским, если бы выполнил плохую подделку. Интересно, интересно… Нет, я просто предполагаю, что Ратцер что-то знает и хочет подольше потянуть, чтобы набить себе цену. Я также не исключаю, что ему почему-то нужно, чтобы мы нашли его сами. Или, пожалуй, даже вы. — Тойер посмотрел на Ильдирим. — Теперь вы в курсе наших дел. Поэтому мне было важно, чтобы вы сегодня присутствовали при нашем обсуждении…

— Минуточку! — Хафнер взволнованно размахивал пустым пивным бокалом. — Какое обсуждение? Ведь нас почти уже вышибли со службы! Завтра я позвоню свояку в Лампертгейм, у него авторемонтная мастерская. Может, возьмет меня к себе — буду масло менять или…

Тойер в душе согласился, что, возможно, слишком легко отнесся к письменному предупреждению. Лишь краем сознания он уловил, что чинный Лейдиг заказал себе острое блюдо, а Штерн тарелку супа. С парнями все в порядке. Чтобы успокоить официанта, они попросили принести им индийские кушанья. Да и с Хафнером тоже все в порядке, выпил слишком много, но что с того? Турчанка тоже симпатичная…

Которая же это у него порция красного вина? Его взгляд упал на Бабетту, закончившую свою трапезу смачной отрыжкой. Потом она запела гейдельбергскую песенку, где шла речь о рыбах под названием неккарские слизняки. Он не знал ее. Да, музыка…

Душа Тойера внезапно переполнилась необъяснимым ощущением счастья. Ему припомнился вечер, когда он слушал Тома Уэйтса, его «Грейпфрутовую Луну», снова и снова. Грустная песня, но по-настоящему грустно бывает тогда, когда для грусти нет мелодии. Тогда у него появилось ощущение, что его мысли превратились в звуки, вот как сегодня свет на картинах Тернера казался ему исцелением, ответом, целительной росой на обожженной коже. Ничего этого не случилось, но он был тронут чем-то, чего не понимал и чему никогда не придавал значения. Взгляд глазами другого человека, раздвоение личности, игра красок и звуков, легкий, зовущий к себе мир. Мелочь, которая отличает все сущее от чудесного, вот ее он ощутил, тогда и сегодня.

По ресторану растеклось негодующее молчание. Официант стоял, словно привязанный к колышку, перед их столом и держал в руке бокал со стекавшей с него пеной. Вероятно, он как раз его мыл, когда это произошло. Некоторые посетители едва не попадали с украшенных затейливой резьбой стульев. Господин Иоганнес Тойер, кажется, проорал в таинственный полумрак Тысячи-и-Одной-Ночи целую строфу Тома Уэйтса, да еще ужасно переврав мотив, а теперь улыбался и махал рукой всем, кто возмущался. Официант снова исчез.

— Я хочу, чтобы мы разобрались во всем, я хочу, чтобы мы выгребли все это дерьмо! И пускай мне, старшему гаупткомиссару криминальной полиции, не запрещают вести расследование о причине смерти загадочного утопленника. — Тойер повысил голос. — Нам препятствуют в исполнении наших профессиональных обязанностей, поэтому я больше не участвую в их играх. Я больше не хочу слышать елейную чушь про брухзальское ничтожество. Я хочу раскрыть это убийство. Я хочу выяснить, кто его совершил, а не закручивать в оставшиеся до пенсии годы гайки на колесах в детском автогородке. И еще хочу всем четко и ясно сообщить, что сегодня мы, возможно, совершили пару мелких проступков, но в остальном мы хорошая группа. И мы держим дело в кулаке. И если они нас видят на воскресной ярмарке без штанов, те

так называемые эксперты, значит, мы так поступаем, потому что у нас есть для этого важные причины. Моцарт был похоронен в могиле для бедняков, а Тернер, вероятно, был вынужден допускать подделки своих картин. С этим надо покончить. Покончить с несправедливостью в этом мире! Теперь мы на правильном пути. Мы крутим большое колесо. Мы очищаем свои ряды от фашизма! Мы больше не допустим идиотских шуток в адрес фрау Ильдирим. Хафнер, ты теперь пару часов не пей. А ты, Лейдиг, передай своей мамочке, что я запрещаю ей отвечать на служебные звонки под страхом сурового наказания, вот так! Теперь дальше. Штерн, ты хороший парень. Но только не поддавайся на обман! Тогда ты построишь дом, если захочешь, а иначе ты не построишь ничего. Кому вообще-то нужен дом? Погляди на меня! У меня нет дома, у меня нет даже семейного врача! Только так, налегке, можно двигаться вперед. Всем ясно? И ребенку?

Глаза Тойера горели. Хафнер отдал честь, остальные тоже были странным образом заворожены.

— Теперь я постараюсь лучше учиться в школе, — пискнула Бабетта. — I do, you do, he, she, it duhs…

— Я продолжу работать над этим делом, — сообщил Тойер уже спокойней и равнодушно потрепал девочку по щеке. — Еще сегодня. И вас прошу, фрау Ильдирим, составлять нам компанию и впредь, по крайней мере, пока вы не решите, что мы не заслуживаем вашей помощи. Я жду этого от вас. Как от хозяйки следствия. Как от немецкой мусульманки. Как от женщины, которой я доверяю.

Ильдирим озадаченно кивнула.

Потом кельнер выставил их на улицу.

— Плевать! — кричал Тойер в холодную ночь. — Куда еще пойдем? В «Козла»? Все, идем в «Белого козла»!

— Там уже много лет ничего нет хорошего, — авторитетно сообщил ему Хафнер. — Теперь там все чинно-благородно. Так что мы сразу оттуда вылетим.

— Плевать! — еще раз закричал Тойер.

Ильдирим сильно дернула его за рукав:

— На сегодня хватит. Кроме того, малышке пора спать… — Почувствовав, что комиссар огорчен, она добавила: — Но мы все можем заехать ко мне.

Они зашагали по Главной улице, так как их машины еще стояли возле работы. В Старом городе легальные места парковок были редки, и никто из группы не осмелился злоупотреблять правами полицейского. На Университетской площади они сели на 33-й автобус, и Тойер израсходовал свой запас билетиков. Его по-прежнему колотила дрожь.

— Да, я пойду еще раз к Зельтманну, черт побери, — вполголоса сказал он своим спутникам, столпившимся в хвосте автобуса.

— Как? — в ужасе спросила Ильдирим. — Сегодня?

— Конечно. Теперь, сегодня, здесь… То есть не здесь, а там… — Он неопределенно махнул рукой.

— Разве он еще на работе в это время? — При слабом свете Штерн попытался разглядеть время на своих электронных часах.

— Половина восьмого, может, еще там. — Лейдиг пожал плечами. — Он не ленивый.

— Проклятье! — Ильдирим схватилась за голову. — Проклятье, я забыла про Дункана! — Она быстро объяснила, в чем дело.

Игнорируя возмущенные взгляды коллег, Тойер великодушно успокоил ее: он и его ребята позаботятся о деле, то есть о ребенке. Сперва они, а потом он сам, после того как выяснит отношения с этим германским пигмеем Зельтманном. Нет проблем.

— Да, да! — воскликнула Бабетта и вытащила ключ из-под пуловера. — Я вам покажу, где что находится.

— Для начала достаточно и квартиры, — вяло отозвался Лейдиг. — Все мне не нужно, я и так уже сыт по горло.

Смущенно их поблагодарив, Ильдирим вышла на ближайшей остановке. Они же подъехали к Управлению «Гейдельберг-Центр».

— Итак, мы отправляемся на Берггеймерштрассе, — сказал Штерн. — Надеюсь, вы придете туда.

— Разумеется, — огрызнулся Тойер, — я держу свое слово. Какой там номер дома?