В неверном свете
Шрифт:
— В тысяча шестьсот восемьдесят девятом году, — с хитрым видом добавил Лейдиг.
— Но не только мы четверо, — вмешался Хафнер. — Девчушка тоже.
— Потом пришел шеф, — продолжал Лейдиг. — И он рассказал, как врезал шефу. То есть Тойер Зельтманну.
— Я, — заявил старший гаупткомиссар на удивление мирным тоном, — я Тойер.
— Ах вы, пьяные ищейки, говорите нормально, а не по ролям, как в плохой комедии! — Ильдирим потянулась за сигаретами, но спохватилась: при детях курить нельзя. То есть при Бабетте, которая, вероятно, сейчас уже спала в своей комнатке.
— Я Рената Хорнунг, приятельница господина Тойера, —
Ильдирим невольно улыбнулась:
— Рада познакомиться. Ну, проблема уладилась?
Тойер поднял голову:
— Вернулась фрау Шёнтелер, мать Бабетты. Она забрала девочку.
Ильдирим так и плюхнулась на мутаку, к которой почти не подходила с самого вторжения Ратцера. Но на этот раз о нем она даже не вспомнила.
— Проклятье! — Она тряхнула густой гривой волос. — В Управлении по делам молодежи мне сказали, что фрау Шёнтелер пробудет там дольше…
— Она была отпущена на собственную ответственность, — сообщил Тойер. — Заведение не закрытое, так что…
— Она так и сказала нам: «На собственный ответ», — язвительно добавила Хорнунг.
— Вот мы и подумали, что вам будет грустно, — жалостливым тоном пробормотал Хафнер. — Поэтому и задержались.
Прокурор лишь теперь сняла куртку. Мелькнула мысль, что теперь она может спокойно достать сигареты, но курить уже не хотелось.
Подружка Тойера присела рядом с ней на корточки:
— И можно ли представить себе более утешительное общество, чем эти четверо молодцов?
Ильдирим слабо улыбнулась:
— В самом деле, вы правы… К тому же у нее есть ключ, и она может в любое время прийти сюда.
— Мать уже обнаружила ключ, девочка носила его на шее. — В голосе Лейдига звучала открытая ненависть. — Она забрала его.
Ильдирим все-таки закурила. Молодые комиссары убрали журналы на полку. Тойер по ее просьбе принес из кухни бокал хереса и по рассеянности выпил его сам.
— Я-то знаю, что делают, когда у девочки начинаются ее дела, — начал оправдываться Хафнер перед уходом. — Только я подумал, что с психологической точки зрения советовать должна женщина. Вот мое мнение.
Хорнунг приехала на такси, так что теперь они вместе шагали к Управлению «Гейдельберг-Центр».
Тойер вспомнил про свою эйфорию — она улетучилась. Это потрясло его — но не слишком. С появлением на сцене квашни-мамаши вернулось то, что у него отбивало всю радость жизни. Власть тупости, упрямство дохлой мухи на медовой коврижке. Храбрость стариков, которые способны обругать молодых только за их молодость. Веселая ненависть к иноземцам в кругу близких или единомышленников: никчемная болтовня в манере Зельтманна. Когда Ян Ульрих победил в Тур де Франс, все внезапно заделались велосипедистами, когда Гитлер занял Польшу, радости не было предела.
Они шли мимо сумрачных старых корпусов Ландфридгеленде.
— Прежде тут была табачная фабрика, — пробурчал Хафнер. — А теперь диско, пиво за бешеные деньги.
…Всякая скотина ездит на велосипеде. Команда «Телеком»…
Тойер остановился:
— Бэби Хюбнер. Это он. Он был тогда в «Круассане». «Тогда я им сказал не все…»
И вот опять на комиссара вопросительно смотрели несколько
— Сегодня в полдень, — напомнила ему подружка.
— Верно, — подтвердил Тойер. — Значит, того типа надо еще раз встряхнуть…
— Чао! — крикнул Хафнер и рысью припустил к Старому городу.
— Но не сейчас! — вдогонку крикнул Тойер. — Мы слишком торопимся!
Не знав при жизни доли божественной,Душа покоя в Орке не ведает,Но если я святыне сердца —Песне придам совершенство, будешьТы мне желанно, царство безмолвия!6 января 2001 г.
Мой мастер, снова я читаю стихотворение Гёльдерлина, на этот раз его вторую строфу. Божественного права у меня нет, но я подумала, что получила божественный подарок. Ну и что? Что из этого? Или я сделала что-то неправильно? Ты стал другим, тебе это доставляет больше удовольствия? Сегодня день Богоявления, Трех Королей — ты мой король? Ты все еще мой король?
Когда я была маленькая, мы праздновали этот день; непременно пекли плетенку, а в один кусочек прятали монетку. Тот, кто ее находил, становился на тот день королем и распоряжался, кому и чем в семье заниматься, во всяком случае, я понимала это так. Я волновалась сильней, чем на Рождество, мечтала когда-нибудь получить эту монетку и стать королевой. Но годы шли, а я никогда не находила монетку. Когда мы в последний раз совершали тот ритуал — тогда я уже была совсем взрослой, — мне выпало долгожданное счастье, но так, как у меня это всегда происходит. Я слишком жадно вонзила зубы в пирог — и сломала зуб. Кровь закапала на тарелку, я смотрела на нее. Старший брат отпустил свою обычную шутку, как всегда. Я рассказывала, что у меня есть брат? Что же ты тогда обо мне знаешь? Что мы знаем друг о друге?
Теперь, когда ты создал меня, когда ты передал мне то, что вытекло из меня с кровью в тот день Богоявления, все это нарастает во мне, словно второе существо.
Я еще тебя не слишком утомила? Ты ведь больше того, чем хочешь быть в нашей среде и чем, пожалуй, никогда не станешь. Мы, специалисты, считаем звезды, не более того. Ты, напротив, сам звезда, ярчайшая из всех. Священная, которая лежит у меня на сердце и должна летать у тебя… Ты сжигаешь меня, и я хочу, чтобы так было.
Я таю в твоей ладони.
10
С тех пор Хафнер с удовольствием рассказывал об этом. Как раз в тот момент, когда он стратегически продуманно расположился на Университетской площади — так, чтобы видеть одновременно и Главную улицу, — в верхнем секторе его поля зрения промелькнула телекомовская кепка, пересекавшая периферию светового ореола уличного фонаря. Он положил деньги на столик и вышел из пивной.
— Бэби Хюбнер?