В мышеловке
Шрифт:
— Разумеется, сэр. С удовольствием, сэр.
Потом Джик позвонил в фирму проката машин. Там он договорился об оплате и оставил автомобиль на схоянке аэропорта, а я тем временем сдал свой чемодан в багажное отделение авиакомпании «Эйр Нью-Зиланд». С паспортами проблем не было: мой всегда был при мне, а Джику и Саре они были не нужны, так как между Новой Зеландией и Австралией можно передвигаться так же свободно, как между Англией и Ирландией.
Все еще не было видно ни Уэксфорда, ни Грина. Мы молча сидели в зале, ожидая приглашения
И снова, лишь когда объявили рейс, я заметил наблюдателя. «Слепец, — пронеслось в голове, — глупый слепец!»
Не Уэксфорд, не Грин, не какой-нибудь набор крепких мышц. Неброское платье, аккуратная прическа, маленькая сумочка и туфли на низком каблуке. Спокойное сосредоточенное лицо. Я заметил ее, потому что она слишком упорно разглядывала Сару. Она не входила в зал для вылетающих, а только заглядывала в него — та самая женщина, которая пригласила меня в галерею и вручила каталог.
Словно почувствовав на себе мой взгляд, она неожиданно посмотрела на меня. Я с безразличным видом отвернулся, надеясь, что она не заметила, как я ее разглядывал или по крайней мере не догадалась, что я узнал ее.
Мы вместе с другими пассажирами направились к выходу на посадку. В стекле я видел отражение женщины: стоя неподвижно, она следила за нами. Не оглядываясь, я неторопливо пошел к самолету.
Жена Нормана Апдайка, худощавая, с резкими чертами лица женщина, стоя на пороге своего дома, сказала, что если нам нужен ее муж, то придется зайти еще раз попозже.
Она смерила нас взглядом: Джик со своей отросшей русой бородой, Сара в мятом кремовом платье военного покроя и я с привязанной под рубашкой рукой и пустыми рукавами пиджака. Такое трио не сразу забудется. Неодобрительно опустив уголки рта, она наблюдала, как мы удаляемся по дорожке от парадного входа в ее коттедж.
— Милая, добрая душа! — бормотал Джик.
Мы сели в машину, которую взяли напрокат в аэропорту.
— Куда теперь? — спросил Джик.
— По магазинам. — Голос Сары был решительным. — Мне нужно купить что-то из одежды.
Магазины, как выяснилось, располагались на улице Квин, и оставалось еще полчаса до их закрытия. Мы с Джиком остались в машине и наблюдали за улицей.
— Сейчас вылетят из своих клеток-контор птички-красавицы, — бодро проговорил Джик.
— Ну и что?
— Я буду считать тех, кто ходит без бюстгальтеров.
— И это говоришь ты, семейный человек!
— Старые привычки живучи.
Мы насчитали восемь «верняков» и один сомнительный вариант до того времени, когда вернулась Сара. Теперь на ней была легкая юбка оливкового цвета и желтая блузка, и все это напомнило мне по цвету фисташковое мороженое с медом.
— Так-то лучше, — заявила она, бросая на заднее сиденье две набитые коробки. — А теперь полный вперед!
Целительные свойства новых нарядов давали знать себя на протяжении всего нашего пребывания в Новой Зеландии, что невероятно
«Хлопчатобумажная броня, — подумал я. — Непромокаемая и пуленепробиваемая». Безопасность — новый пунктик Сары.
Мы снова потащились на холм над бухтой, где на узкой тихой улочке находился дом Нормана Апдайка. Сам город, казалось, тянулся нескончаемо вдоль береговой линии, но участки и дома на них выглядели крохотными. Однако внутри дома мы поняли, что такое впечатление создается оттого, что смотришь издалека.
Общительный Норман Апдайк оказался полной противоположностью своей неприветливой жене. Круглая голова с блестящей лысиной венчала округлое, приземистое тело.
Мы с Джиком отрекомендовались художниками-профессионалами, сказали, что были бы очень признательны, если бы могли полюбоваться прославленной картиной, которую он только что купил.
— Вас направили из галереи? — полюбопытствовал он, польщенный косвенным комплиментом его вкусу и достатку.
— В определенном смысле, — ответил я, а Джик очень серьезно добавил:
— Мой уважаемый друг известен в Англии своими картинами, на которых изображены лошади. Они выставлены в ряде престижных галерей и даже в Королевской академии.
Я было испугался, не переборщил ли он, однако на Нормана Апдайка его слова произвели впечатление, и он впустил нас в дом.
— Проходите, пожалуйста! Картина в спальне.
Он провел нас в большую, заставленную мебелью комнату с темным ковром, ворс которого доходил до щиколоток, с громоздкими темными буфетами и с великолепным видом на залив, поблескивающий под солнцем.
Жена его окопалась возле телевизора, поглощенная дебильным британским комедийным спектаклем. Она кисло взглянула на нас и не поздоровалась.
— Сюда, — сказал Апдайк, не без труда обходя шеренгу массивных кресел. — Ну, какого вы о ней мнения? — И он с гордостью показал на полотно, висевшее на стене.
Небольшая картина, тринадцать на восемнадцать дюймов. Черный конь с удлиненной шеей и подстриженным хвостом на фоне голубого неба. На переднем плане пожухлая трава. Все полотно покрыто старым лаком.
— Херринг, — благоговейно прошептал я. Норман Апдайк расцвел еще больше:
— Вижу, что вы знаете свое ремесло. А вещь кое-что стоит, а?
— Немало, — согласился я.
— Полагаю, что я выгодно купил ее. В галерее мне сказали, что я всегда буду иметь прибыль, если захочу продать ее.
— Можно мне познакомиться с техникой мазка? — вежливо спросил я.
— Пожалуйста.
Я осмотрел картину вблизи. Хорошая работа. Она вправду была похожа на Херринга, который умер в 1865 году. И еще чем-то неуловимым она напоминала педантичность Ренбо. Чтобы обрести окончательную уверенность, нужно было прибегнуть к микроскопу и химическому анализу.