В мышеловке

Фрэнсис Дик

— У вас настоящий талант, — заявил он, наблюдая, как я прячу блокнот в карман.

— Практика, и ничего больше.

Я уже мог бы по памяти нарисовать глаза Хадсона. Склонность к моментальному рисунку проявлялась у меня с детства.

— Рисование — ваше хобби?

— И работа. В основном я рисую лошадей.

— Правда? — Он перевел взгляд на изображения лошадей, украшавшие стены. — Вы делаете что-то похожее?

Я кивнул, и мы поговорили о рисовании как о способе зарабатывать на жизнь.

— Возможно, я закажу вам картину,

если моя лошадь хорошо выступит в кубке. — Он улыбнулся, и глаза его совсем сощурились. — Если же он будет пасти задних, то я его просто пристрелю!

Он поднялся и пригласил меня следовать за ним.

— Третий заезд. Может, посмотрим вместе?

Мы вышли на площадку между трибунами. Под нами оказалось квадратное огражденное место, куда выводили на осмотр лошадей, участвующих в заезде. Там же потом расседлывали победителей. Нижний ярус и здесь предназначался только для мужчин. Две пары, шедшие впереди нас, разделились, и мужчины пошли направо, а дамы наверх.

— Пойдемте вниз, — показал рукой Хадсон.

— А вверх мы можем подняться только в сопровождении дамы? — полюбопытствовал я.

Он искоса взглянул и усмехнулся:

— Вас удивляют наши обычаи? Нет, наверх мы можем подняться и так.

Он пошел вперед и, удобно устроившись, обменялся приветствиями с несколькими людьми, по-приятельски отрекомендовав меня, как своего друга Чарльза из Англии. Сразу по имени, и меня приняли как своего: австралийский стиль.

— Бедная Регина… Ей тоже не нравилось разделение трибун по полу, — начал он. — Но оно имеет любопытные исторические корни. В минувшем столетии управление здесь осуществлялось с помощью британской армии. Офицеры оставляли своих жен в Англии, но — такова уж природа! — все они завязывали здесь знакомства с женщинами скверной репутации. Ну, они не хотели, чтобы их коллеги-офицеры видели, какой у них вульгарный вкус, а потому придумали правило, в соответствии с которым на трибунах для офицеров позволялось сидеть лишь мужчинам, и их пупсики не могли претендовать на место рядом с ними.

— Здорово придумано, — засмеялся я.

— Создать традицию проще, — изрек Хадсон, — чем потом избавиться от нее.

— Дональд говорил, что вы создали традицию производства отличных вин.

Печальные глаза блеснули от удовольствия, доставленного ему моим комплиментом.

— Ему очень здесь понравилось. Он объехал все большие виноградники в окрестностях. Прежде всего, конечно, он посетил мои.

Лошади, принимавшие участие в третьем заезде, прогалопировали на старт. Впереди был гнедой жеребец.

— Жуткая тварь, — заявил Хадсон. — Но он обязательно выиграет.

— Вы поставили на него?

— Совсем немного, — усмехнулся он.

Заезд начался, лошади рванулись вперед, и суставы Хадсона побелели от напряжения, пока он наблюдал в бинокль за развитием событий. Мне даже стало интересно, в чем выражалось его «совсем немного». Гнедой жеребец оказался на четвертом месте. Хадсон медленно отложил бинокль

и уже без всякого интереса наблюдал за финишем остальных участников.

— Ну что ж, — произнес он, и его печальные глаза погрустнели еще больше. — Как говорят, в другой раз. — Он приободрился, пожал мне руку, попросил передать привет Дональду и спросил, найду ли я сам выход.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Всегда к вашим услугам.

Дважды свернув в неправильном направлении, я спустился наконец вниз, прислушиваясь по пути к австралийской разновидности английского языка.

— …говорят, он совершенно не соответствует своей должности в комитете. Раскрывает рот лишь тогда, когда хочет поменять ногу, положенную на колено…

— …я ему говорю: «Ты чего кричишь как резаный? Брось! Вам нужно примириться».

— Паршивец, черт бы его побрал, он так и не смог прийти…

— …выиграла двадцать долларов? Тебе и вправду посчастливилось, Джоан…

И сплошь дифтонгизированные гласные, из-за чего в слове «нет» появлялось до пяти разных звуков, я бы так и не выговорил.

Еще в самолете один австралиец сказал мне, что у них на всем континенте одинаковое произношение. С таким же успехом можно было утверждать, что все американцы и все англичане разговаривают одинаково. Австралийский язык бесконечно гибкий, и здесь, в Мельбурне, он тоже живет и здравствует.

Джик и Сара, когда я наконец присоединился к ним, спорили относительно своего избранника в следующем заезде.

— Шар Слоновой Кости выступает не в своем классе и имеет столько же шансов, как слепой в метель, — горячился Джик.

— На той неделе он выиграл в «Виктория-Дерби», — игнорировала его замечание Сара. — Да еще два «жучка» указали на него.

— Твои «жучки» были, вероятно, пьяными.

— Привет, Тодд, — заметила меня Сара. — Пожалуйста, выбери номер!

— Десять!

— Почему десять?

— Одиннадцать минус один.

— Когда-то ты отличался большим умом, — возмутился Джик.

— Королевский Путь, — глянула Сара в программу. — Против него Шар Слоновой Кости — просто верняк!

Мы купили билеты и отправились на крышу. Но ни один из наших избранников не выиграл. Сара яростно честила Шара, занявшего пятое место, а Королевский Путь совсем сошел с дистанции. Победил номер двенадцать.

— Тебе нужно было прибавить единицу к одиннадцати, а не отнимать, — сказала Сара. — Ты допускаешь такие глупые ошибки!

— На что ты засмотрелся? — спросил Джик.

Я внимательно разглядывал толпу, наблюдавшую за скачками с нижней площадки.

— Дай-ка мне твой бинокль! — попросил я.

Я поднес бинокль к глазам, смотрел довольно долго, а потом опустил его.

— Что там? — нетерпеливо спросила Сара.

— Это, — ответил я, — не просто кое-что меняет, а ставит все с ног на голову. Джик, ты видишь двух мужчин… ярдов за двадцать от ограды смотрового круга?.. Видишь?.. Один из них в серой визитке.