В деревне

Потрч Иван

— Смотри-ка, а такой сердитой ты еще не бывала. У вас, Топлеков, все такие?

Она молчала, сбивая кнутом травинки и не зная что ответить, потом сказала:

— А почему ж не сердиться, если надо?

Она сбивала кнутом головки цветов вдоль оврага, так что корова перестала жевать, беспокойно подняла ногу и прислушалась, не угрожает ли ей новая опасность и не нужно ли опять спасаться бегством.

— Ух ты, маленькая, жалко, что я на другой стороне.

Я ждал ее ответа, но она повернулась и пошла прочь.

— Туника! —

крикнул я.

— Чего тебе? — неласково отозвалась она, останавливаясь.

Мне было очень приятно смотреть на эту девочку, сам не знаю отчего; радость омрачала только потрава, которую сделала наша корова, и то, что из-за этого Туника рассердилась. Девочка стояла молча, и я не знал, что ей сказать, пока вдруг не вспомнил о белых черешнях. Белая черешня считалась довольно редким деревом, у Топлеков их не было, поэтому Топлековы ребятишки любили приходить к нам.

— Туника, — крикнул я, — иди сюда! Ягод наберешь!

Сперва мне показалось, что она промолчит — даже не оглянулась, но она спросила:

— А скотина?

Я подпрыгнул, чтоб поглядеть на соседских коров, и ответил:

— Куда ей деться? Не в лес же идти…

Это было верно. Девочка повернулась, посмотрела на черешни, потом на меня и наконец остановила взгляд на овраге.

— А что ваши скажут? — спросила она, имея в виду моих сестер.

— Им-то что? Сама видишь, нет у них времени ягоды обирать. И так все сгниет.

Она еще раз посмотрела на своих коров, на тропинку, которая вела к дому — там никого не было, — и сказала:

— А как мне перебраться?

— Если уж корова сумела перебраться, ты и подавно, — ответил я со смехом. Так хорошо вдруг стало у меня на душе. — Прыгай! Не робей!

Она пошла вдоль оврага, выглядывая местечко поудобнее, и за кустами вступила в воду. Сквозь ветки мне было видно, как она подняла подол своей юбки, как сверкнули белизной ее тоненькие детские ноги.

— А ты поглубже не могла место выбрать? — крикнул я.

— Не смотри…

Выйдя на берег, она оправляла юбку.

«Подумать только», — сказал я себе, сразу догадавшись, зачем она искала куст. И опять так хорошо и тепло мне стало.

— Набрать тебе? — спросил я.

— Нет, я сама.

Я смотрел, как она выбирала ветки, подпрыгивала, стараясь схватить и нагнуть их.

— Залезай на дерево…

— Я так и хотела, только ты лезь первый.

Я мигом взлетел под самую верхушку, хотя все тело у меня ныло. Она тоже забралась — на нижние ветки.

— Вкусные?

— Ага.

— Бери побольше, про запас. И домой отнеси. Ведь все сгниет.

Она подоткнула передник, а я стал собирать в шапку; я выискивал самые спелые ягоды с самых верхних веток.

— Ой, а вдруг ветка под тобой обломится, — донеслось откуда-то снизу.

Шапка была полна с верхом, и я спустился на землю. Она прижалась к стволу, собираясь слезать. Зажала коленями подол и крикнула:

— Уходи!

Я

наугад, пятясь, отступил на несколько шагов и остановился.

— Не смотри на меня! — Она крепче сжимала подол.

Я отвернулся и стал смотреть в поле, потом поднял глаза к небу, стал вглядываться в туман, наплывавший откуда-то с Похорья. И вдруг услыхал всхлипывания. Переступил с ноги на ногу, опять послышались всхлипы.

— Господи, Южек, я повисла!

Я оглянулся и увидел, что девочка висит в воздухе, одной рукой ухватившись за ветку, а кофточка ее сзади зацепилась за сук.

— Вот глупая! — вырвалось у меня, и я кинулся к дереву, сам не зная, что предпринять.

— Помоги мне! Подними меня сначала!

Я обнял ее за ноги под коленями, приподнял, и она ухватилась за ветку другой рукой; теперь она сама могла уже перебраться повыше и освободиться.

— Ох, эта проклятая кофта, вечно она торчит в разные стороны, — оправдывалась она.

Девочка спустилась с дерева, опираясь мне на голову и на плечи, и с досадой сказала:

— Да отпусти ты меня!

Она выскользнула у меня из рук, и я на миг почувствовал прикосновение ее холодных гладких бедер, — прикосновение свежее, как дуновение весеннего ветерка. Я отступил под тяжестью ее тела, а она, боясь упасть, обняла меня за шею. И тут я сперва почувствовал запах фиалок, выглядывавших из выреза кофточки у нее на груди, а потом ощутил, как скользят по моему телу ее груди, два спелых персика. Два твердых бугорка коснулись меня, словно нежно ткнулись мордами два ласковых животных. У меня перехватило дыхание, мне вдруг показалась ужасно тесной моя одежда. Отвернувшись, девочка заправляла в юбку кофту.

— Где ты нашла фиалки? — спросил я, не сводя глаз с выреза кофты, куда она вновь воткнула цветы. Теперь она застегивала кофту.

— У холма, — быстро ответила она.

И вдруг раздался крик:

— Эй, вы чего там склеились?

Это была Ольга, моя сестра, только она могла быть такой бесстыдной. Она захихикала, следом заржали мужики, плотники. Самым обидным мне показался смех Штрафелы; он смеялся отрывисто и гулко, как какой-нибудь фельдфебель.

Кровь ударила мне в голову, и я почувствовал, что лицо заливает краска. И вот, говорю тебе по правде, так стыдно вдруг стало, черт его знает отчего, как никогда в жизни не бывало; провалиться бы на месте, да не знал как.

Туника подхватила свой кнут, сделала несколько медленных и неверных шагов в сторону, а потом опрометью кинулась к оврагу.

Я оглянулся — нет ли сестры — и увидел в траве свою шапку с черешнями.

— Туника! — крикнул я.

Мне пришлось повторить свой зов.

Девочка остановилась, схватилась за ветку и чуть повернула голову.

— Туника, черешни!

— Ой! — Она прыгнула в речушку и поспешно перебралась на другой берег, стараясь как можно меньше приподнимать подол…