В деревне
Шрифт:
— Зефа, Зефа! — чуть слышно звал он жену, приподнимаясь на костлявых локтях — казалось, у него в руках были палки.
Раза два я ездил к священнику, однажды меня послали за врачом. Я вез его в коляске корчмаря и именно в корчме, где доктор остановился промочить горло, узнал, что Топлеку недолго осталось жить, потому что он «обызвествился».
— Чахотка, да? — спросила корчмарка, поднося доктору чарку.
— Да, сударыня, — отвечал тот нагибаясь, потом сделал глубокий вздох и громко чихнул. — Меня, сударыня, тоже прихватывает.
Корчмарка возразила, что ему-то опасаться, нечего —
— Неужто в самом деле никак помочь нельзя? Может, в больницу его положить?
Доктор похлопал себя по карманам, сунул ей деньги, а я, собираясь хлестнуть кобылу, успел заметить, хотя сидел впереди, как он пожал плечами и наполовину по-немецки сказал:
— Sache, die ist zu spat, ist zu spat, госпожа Плой. Das ganze System ist wie ein Zement geworden[7]. Все у у него в желудке обызвествилось. Кто ему даст новый желудок?
Я сделал вид, будто ничего не слыхал, будто ничего не понял, и так натянул вожжи, что кобыла затопталась на месте.
В городе я купил лекарств, какую-то микстуру и отвез Топлекам. О словах доктора я никому не сказал — я имею в виду тогда не сказал; потом-то рассказывал. И рассказывал, когда словечка не смел о том проронить, а вот проронил. Теперь-то мне понятно, почему я здесь…
…Хедл опять выругался. Я испугался, что он перестанет рассказывать. Но он положил под голову руки, поглядел в потолок и неожиданно заговорил:
— С тех пор не проходило недели, какой там недели, почти дня не было, чтоб я не ходил к Топлекам и как-нибудь им не помогал. Должен признаться, что поначалу я ходил туда, надеясь уйти от того, что творилось у нас дома, от Штрафелы и Лизики, но, пожалуй, с большей охотой еще и потому, что чувствовал себя там желанным гостем — ведь Топлечка каждый день меня приглашала.
Хозяйка кружилась вокруг меня, а когда останавливалась, сложив на груди руки, выплакивала мне все свои беды и обиды.
— Господи, Южек, что бы мы делали без тебя. Мужику стоит только разок руку приложить, и дело сделано; а нам, женщинам, одним ничего не суметь. Какое счастье Хедловой выпало, что у нее такой работящий парень, и Францл тоже, господи упокой его душеньку, был работящий. Господи, ему бы еще пожить…
Я колол дрова, отбивал косы, готовил плуг и телегу к пахоте или на лугу перед домом косил траву для свиней, и все время чувствовал на себе пристальный взгляд Топлечки. И хотя мне нравилось, что меня хвалили, сейчас я не мог избавиться от какой-то мучительной неловкости — слишком уж она крутилась возле меня. А может, это мне только казалось. Однажды вечером, после ужина, когда я собирался совсем уходить, Топлек приподнялся на локтях и сказал:
— Приходи к нам опять, Южек! Мы тебе за все заплатим, в долгу не останемся, было бы дело сделано. Ох, только бы мне на ноги встать! Налей себе, выпей! Зефа, бабы, чего ждете? Налейте ему стакан! Хана!
Он так разволновался, что тут же без сил повалился обратно на постель.
Я улыбнулся, чтоб показать, как мне хорошо, и чтоб успокоить Топлека; потом быстро осушил стакан, хотя пить при больном мне не хотелось.
— Господи, да придет он, — ответила Топлечка вместо меня и повернулась в мою сторону. — Куда ж нам,
Больной закашлялся, словно хотел избавиться от мокроты или захватить побольше воздуха; Хана встала, собрала посуду и сказала:
— Да придет он, чего вы слюни распустили, придешь ведь, Южек?
Она толкнула меня, проходя мимо с посудой, и засмеялась. Вела она себя как молодая озорная хозяйка. Вот так и стал я только по вечерам уходить домой; иногда даже глубокой ночью, и начал подумывать о смерти Топлека. «Обызвествился», — вертелось у меня в голове. И неизвестно откуда возникла мысль о хозяйстве Топлека — хоть бы никогда ее не было! Топлек дышит на ладан, не сегодня-завтра умрет, «обызвествился», а земля останется. Да, а что будет с его землей — это вдруг почему-то меня заинтересовало. Как поступят женщины?
Я остановился у ручья, закурил, потом вступил на мостик и замер у перил; послушал журчанье воды, куда-то спешившей, вынул цигарку изо рта и стал плевать в воду.
Вспомнил о Тунике, но почему-то поскорей отогнал эту мысль. Ведь Туника была ребенком, она только что кончила школу. А не захочет ли Топлечка во второй раз выйти замуж? Она казалась мне слишком молодой для того, чтоб уступить землю. Да и кому ее уступить? Ханике? Но и Ханика, старшая дочка, не созрела для замужества, хотя и была года на два старше Туники. О Хане я никогда не думал. И сейчас тоже не стал. О ней я не мог думать, мне это казалось нехорошим, из-за Туники. К тому же Хана водила тесную дружбу с моими сестрами, с Марицей и Ольгой. Им бы все сразу стало известно, и сестры развлекались бы с утра до вечера, отпуская шуточки по моему адресу. Короче говоря, все представлялось мне довольно запутанным. В одном только я был твердо убежден, когда ступил с мостика и заговорил с луной, поднявшейся над нашим домом, в том, что на той стороне оврага есть земля, и женщины не смогут сами, без мужчины, на ней управляться.
На вершине холма я остановился и оттуда посмотрел на долину, залитую лунным светом; мысленно шел я от дома к дому, испытывая тихую радость оттого, что нигде не сумел обнаружить ни парня, ни мужика, который мог бы прийти к Топлекам. Была война, были немцы, и все мужчины старшего возраста исчезли. Я снова крикнул. Пусть Штрафелу мучают дурные сны! Меня охватило невыразимое упрямство, озорство и буйное юношеское веселье.
Незаметно подошла жатва. Лето было жаркое и сухое, воздух звенел от зноя. Женщины так проворно работали серпами, будто они поспорили, какая из них первой пройдет свою полосу; казалось, что по полям бежал ветерок. До обеда впереди шли наши, после обеда, который принесла Топлечка, вперед вырвалась она.
— Южек, поднажми, — то и дело окликали меня.
До обеда мне удавалось относить снопы к балке, близ которой старый Муршец и Туника ставили копны, но потом я еле поспевал затачивать серпы.
Пока я точил серп, Топлечка связала сноп, отбросила его и сделала новый жгут, потом, выпрямившись, ожидала меня. Сделала пару взмахов и сказала:
— Хорошо, черт, наточил!
— Он так заточит, что серп сам собою режет, — похвалила меня Муршецова, помогавшая в поле.
— Каково парень точит, таково и любит, — раскрыла рот Марица.