Усеченный куб
Шрифт:
Восьмой исчез. Я почему-то заплакал, но восьмой уже пятнадцать лет как умер, его сразу после училища отправили на карьер, я не помню, что он сделал. Что он сделал? Я пытался вспомнить, не обращая внимания на ор сверху. Это орал начальник. Я получил удар в голову и упал, на ходу запоминая коды ячеек.
Теперь я уже летел вниз, чудом затормозив около нужного яруса. Вот она, нужная ячейка. Я открыл ее, мои руки чуть не выронили дело, – это был девятый. Я испугался, думая, что делать, но окрик сверху заставил меня подниматься, без моей воли кто-то тащил меня вверх, я сопротивлялся, меня било о ячейки, разбивая в кровь лицо. Я увидел, как такие же, как я, висели на соседних ярусах, застыв на месте, в их лицах я прочел настоящий ужас, это меня приободрило, главное отвязаться от этого троса.
Меня выволокли наверх и грубо сорвали
«Бежим!» – крикнул он, хватая меня за руку. Я заметил, как начальник выхватывает из рук другого служащего мою папку. Ноги мои подкосились, я видел, как быстро, давясь, меня сжирают, я бледнел, не видя уже ничего впереди. Девятый толкнул меня в пропасть и сам бросился следом.
Мы быстро выровнялись, он догнал меня, хотя я был всегда выше и больше него. Мы летели вниз, не видя ни своего конца, ни конца этого безумного шкафа, пропасть не кончалась, вокруг была лишь чернота и ячейки с делами, но вскоре исчезли и они, осталась лишь чернота. Мы смотрели друг на друга, я видел его блестевший торжеством взгляд, не слыша его голоса, но читая по губам: «Мы свободны! Свободны!» Наша скорость росла, ветер давил в уши, разрывая барабанные перепонки. В один момент мне показалось, что мы летим не вниз, а верх, какая-то неведомая сила тянет нас наружу, к свету.
И я его увидел, яркий свет, какой бывает пару дней летом, когда небо проясняется на пару минут и мы видим красное холодное солнце, но все же от него становится теплее. Я взглянул на девятого, мы летели, он видел то же, что и я, и пусть мы разобьемся об это красивое небо с молодыми снежными облаками, еще не серыми, не черными от накопленного цемента, не оседающих столбов пыли пустой породы, въедавшейся в наши легкие, в наши внутренности. Я увидел горы и проснулся…
Звенит первая побудка, мне пора. Скоро общий праздник, переход в 253 год, прекрасная возможность спрятаться в архиве. Надо найти дело восьмого, я должен его найти.
18-й месяц 252 года, день 22.
До начала нового годового периода осталось 28 дней, если не считать этот день. Удивительно, как меняются все в предвкушении этого пустого праздника. Каждый раз все проходит одинаково. В молельных домах разных категорий устраиваются костюмированные представления, где двое человек играют одного из божеств, кого именно – не ясно, они все одеты в странные костюмы с большой чашей на голове, закрывающей все лицо. Один стоит на плечах другого, опасно балансируя, иногда даже заваливаясь назад. Когда мы были детьми, то ждали падения, но ни разу не видели. Другие ребята рассказывали, что это было несколько раз, очень давно, а теперь они как-то привязывают верхнего к нижнему, чтобы тот не упал.
Эти представления должны продлиться до конца месяца, мне положено быть три раза или больше, если захочу. Я не рассказал про сюжет, он всегда один: наши боги появляются из клубов разноцветного дыма, встречая безумную толпу, сидящую на большом сугробе, сделанном из каких-то тряпок и мешков. Не могу вспомнить, что же потом, наверное, то, что боги выбирают одного из толпы, это всегда бывает какой-либо руководитель, и наделяют его знаниями. Вспомнил! Они бьют его по голове увесистой трубой, после чего он сбивает всех с кучи, объясняя каждому, что надо делать, а боги стоят рядом, раскачиваясь в разные стороны. Наша воспитательница в ОДУРе говорила, что они так высказывают свое согласие и благословляют нас на жизнь. Что значит «благословляют», я не знаю, в архиве я ничего не нашел по этому поводу. А еще она говорила, что мы не можем услышать голос бога, потому, что нас сразу же разорвет на месте от его силы. Кир часто смеялся над этим, когда мы еще совсем маленькие прибегали к ним домой после этого представления, зажимая в кулачках крошечные конфетки
Интересно, как много можно вспомнить, если дать небольшой толчок памяти. Мне бы хотелось многое вспомнить, но я быстро устаю, поэтому надо записать все, что случилось со мной сегодня.
Я весь день провел в архиве. Большая часть нашего отдела ушла на первые представления, где должен был играть наш начальник, а меня отправили в архив, заканчивать дела. Мне выдали дневной паек, я спустился вниз. В архив не ходил лифт, поэтому приходилось долго спускаться пешком, а потом подниматься. Никто не любил здесь работать, а мне нравится. Здесь нет камер слежения, а по лестнице можно подняться до самого верха, минуя общие лифты, и выйти незамеченным из здания. Я так делал много раз, совершенно бесцельно, мне нравилось само чувство мимолетной свободы.
Я проработал в архиве до позднего вечера, моя смена закончилась несколько часов назад, но я не торопился. Есть не хотелось, паек лежал нетронутым, заберу его домой к остальным, за годы службы у меня их скопилось больше пятидесяти. Я не буду описывать, что это за паек, достаточно понимания, что это та же самая серая масса, только твердая, чтобы это съесть, надо найти хотя бы стакан воды. В архиве я работаю быстро, это несложно: находишь в ячейке нужную карточку и правишь профиль в базе, обычно мы приписывали хищения умершим, чтобы на законном основании списать все накопленные жалкие кьюбы в пользу департамента. Это был неплохой доход, по моим расчетам, до одиннадцати процентов от всех поступлений. Я задумался о понятии законности, что в целом есть закон, кроме тяжелой палки, бьющей по спине каждого, причем осознать свою вину ты не успеваешь, получая следующий удар. Было в этом что-то божественное, в ударах, также, как наши боги проламывали 252 года назад черепа нашим отцам и матерям. Определенно, это воодушевляет!
Наконец, я понял, что уже очень поздно, и я не успею на третий сигнал к отбою, а за это уже полагалось наказание. Я стал собираться, как вдруг услышал стук снизу. Звук раздавался около решеток воздушного отопления, так нам объясняли, из них всегда шел нестерпимо удушливый пар, наполнявший архив тошнотворным теплом. Мне это больше напоминало вентиляцию, как оказалось, я был прав. Я подошел к решетке, по которой кто-то стучал снизу, и увидел в узких щелях движение маленькой руки. Я попытался открыть решетку, но она заржавела за долгие годы, замок не отщелкивался. Человек снизу стал стучать еще чаще, понимая, что его заметили. Мне казалось, что сквозь этот шум выгоняемого вентиляторами пара я слышу голос. Я ушел за стулом и стал бить его ножкой по замку. Ножка стула оказалась тверже, стулья были очень тяжелыми, сделанными из плохо крашенного проката. Замок отлетел, я схватился пальцами за решетку и дернул ее вверх, она не поддавалась, я дернул сильнее, уперевшись ногами в пол. Не знаю, сколько я так дергал, но голос снизу становился все слабее, а решетка только гнулась. В итоге я ее выдернул, сильно порезав пальцы. Из открытого проема я вытащил обессилевшую девушку, совсем маленькую, с содранными до крови руками, она еле дышала от жара и усталости. Я положил ее на стульях в комнате отдыха, накрыв своим мундиром, у меня дома есть еще один, а на выходе под курткой никто и не заметит, тем более что на куртке были такие же погоны. Пришлось несколько раз сбегать наверх за водой. Она пила с жадностью, смотря на меня с испугом. Я бы и сам себя испугался, по сравнению с ней я был огромным, я в принципе был больше своих друзей, а она была еще совсем молоденькой, не больше десяти лет.
Она немного поела и стала засыпать, поэтому мне пришлось взять ее на руки и показать, где находится уборная, я объяснил, что эту воду пить нельзя, она плохо очищена, зацикленная после первой стадии очистки. Я видел, что она слушает невнимательно, часто отключаясь.
Уложив ее спать, я принес еще воды. В архиве ее никто не найдет, я был в этом уверен, по крайней мере в этом месяце. Я боялся, что она захочет сама уйти, но у нее не было нормальной одежды, я никогда еще не видел, чтобы человек был одет так легко.