Усеченный куб

Loafer83

Не хочу об этом вспоминать, не хочу. Слишком дорого мне это потом обошлось, меня едва не перевели в РОНы за то, что я стал после службы пропадать в архиве, выискивая в базе информацию об осужденных. Нельзя было этого делать, я никогда не получу красные полосы на погоны. Но, если честно, я и не хочу.

Я работаю в управлении людскими ресурсами, и в этом вся суть, вчитайтесь в это, вдумайтесь. Сегодня не было ничего интересного, о своей работе я расскажу в другой раз, сейчас я хочу быстрее заснуть, вдруг мне снова приснится КИРа, наша банда, а вдруг?

18-й месяц 252 года, день 7.

Вы знаете, какова стоимость жизни? Например, вашей, не знаете? А мы знаем, есть точный расчет по каждому человеку. С возрастом его цена падает, и если он доживет

до возраста первой стадии дожития, он получит эти деньги в натуральной форме. Если бы у нас люди доживали до второй стадии дожития, то департаменту пришлось бы взять на себя все расходы. Я специально смотрел статистику, такое случалось не более десяти раз за последние полвека, поэтому мы всегда в плюсе. Обычно люди живут не более сорока зим, мне уже тридцать, через пять лет меня отправят на первую стадию дожития. Я не хочу, я был в интернатах для вышедших со службы, я не хочу туда, надеюсь, что не доживу.

Я обещал рассказать про свою работу – я считаю человеческие жизни. Это несложно, достаточно выгрузить данные из системы и провести простой анализ, но его тоже можно проводить по-разному, но это не важно. Таких как я в отделе больше трехсот. Мы все сидим в одном зале, спиной друг к другу, обрабатывая запросы от КИРов, РОНов – сотни запросов в день. Кто-то из них хочет построить дом для семьи на поверхности, он стоит 200 кьюбов, а если с отоплением и электричеством, то 350 кьюбов, но это мало кому доступно. Родители шестого взяли стандартный блочный дом за двести кьюбов. Это я сейчас понимаю, чего стоит их дом, по сути жалкий, крохотный, с печным отоплением, у них в пристройке всегда стояли паллеты с вонючими брикетами, которыми они топили печь, готовили на этом еду. Печка давала и слабый электрический свет, Кир ставил ветрогенератор, но его снесло во время сильного урагана в одно из лет. Я видел дорогие дома, но их редко берут, точнее, никто не берет. Те, у кого есть деньги, живут в подземных башнях, где всегда есть тепло, свет, вдоволь воды, как например, наш руководитель, у него красные полоски на черных погонах. Он живет в таком доме, поднимаясь на работу, не выходя на улицу. Ха, но даже ему недоступно жить в подземном городе, я знаю, я видел его профиль, он, как и мы, никто, по сравнению с ними.

А зачем мы живем? Я не знаю. Я много раз задавал этот вопрос Кире, она гладила меня по голове, говоря, что я умный, но так и не ответила. В ОДУРе нас долбали, именно долбали, иногда даже палками по голове и спине, забивая в нас понятие, что мы живем ради высшей цели, именно поэтому мы должны жизнь положить на работу, возблагодарить богов за право жить. Шестой тогда говорил, что его отец считает, что наша основная задача – это то, что мы спускаем в канализацию, иначе бы не было брикетов на растопку печи. Сейчас, когда я стал уже старым, я понимаю, насколько он был прав, ведь это действительно лучшее, что я могу сделать, кому-то от меня будет теплее. По статусу я должен каждую неделю ходить в молельный дом, и я хожу, я там на особом счету, меня даже в пример ставят. А для меня это хорошее место, чтобы подумать. Там меня никто не трогает, я смотрю на огромные картины с человекоподобными великанами, какие же они страшные, с маленькой головой, длинными руками и ногами, мы похожи на них, но мы гораздо красивее. А может, божество и должно быть таким? Оно должно пугать, повелевать, вряд ли этого можно достичь лаской и теплом, нет! Если нас ласкать, то мы ничего делать не будем, так нас учили – добродетель в повиновении, беспрекословном, слепом.

Ха! За одно это меня уже можно отправить в карьер! Странное чувство, не знаю, даже как описать, удовлетворение… да! Именно удовлетворение и радость! Пускай, я готов, я не боюсь.

Боги! Кто дал вам право?! Это не мои слова, я как-то слышал это от одного осужденного, которого мы определили на работы в карьер. Интересно, а что добывают в этом карьере, и почему богам могущественным нужны наши жалкие труды? Вы думаете это мои вопросы? Вовсе нет, я их запомнил, когда разбирал дело одного осужденного, там было еще много свидетельств богохульства и подрывной работы, дело было ясным, его надо было наказать, строго, до конца его жалкой жизни. И вы знаете, сколько стоила его жизнь? Как вы думаете? Никогда не догадаетесь – она стоила больше, чем моя или ваша, вот так вот. Странно, неправда ли? Вы дорожите своим положением, вы неплохо живете, но для системы ваша жизнь менее значима – вы ничего не производите. Неприятно это слышать?

Вы возмущены, разгневаны? Ваши проблемы, но если вы смеетесь, согласно кивая головой, – я ваш друг и приветствую вас! Я вот все больше и больше подумываю о том, чтобы сжечь центральный молельный дом, в который нас загоняют, как скот. Просто сжечь, чтобы ничего не осталось. Меня за это не убьют, у нас нет смертной казни, а жаль, может, так было бы и проще. Зато меня отправят работать на карьер, я очень хочу узнать, что там добывают и для чего. Я не верю, что это все приносится в жертву богам, я не верю, что им нужна такая жертва, а что взамен? Наши жрецы говорят, что боги заботятся о нас, кормят нас. Может, и так, никто не знает, откуда берется эта серая клейкая масса у нас на тарелках, никто не знает – она была всегда, другой пищи мы не знаем.

18-й месяц 252 года, день 8.

Ночью мне приснился странный сон, я даже проснулся посреди мертвого муравейника, чтобы записать его, пока я готовился, включал блеклую ночную лампу, по ночам нам не полагалось иметь электричество, даже идти в уборную приходилось на ощупь в полной темноте, надеясь, что не вляпаешься в кем-то оставленный сюрприз. Я один раз наткнулся на лежащее поперек коридора тело, человек не дошел до уборной всего тридцать метров, он был уже мертв, но это не важно, может, расскажу об этом потом, хотя, что тут рассказывать? В нашем муравейнике часто умирают люди, каждый день, каждую ночь.

Что такое муравейник? Я не знаю, нашел как-то в архиве упоминание в одной притче, там рассказывалось, как жили раньше боги на далекой голубой планете. И почему они запрятали эту книгу в архив, не понимаю. Там я и вычитал это слово, боги жили в огромных жилищах, почти как наши, называя их муравейниками.

Итак, мой сон, странный сон, меня до сих пор трясет, когда я это пишу. Надо успеть, успеть до побудки, звуки этого будильника стирают мою память получше финишной команды в терминале.

Мне приснилось, что я пришел на работу, но наш зал как-то изменился, это я сейчас понимаю, во сне все было вполне нормальным. Наш руководитель, маленький, толстенький, с щелочками вместо глаз, сидел на высоте двухэтажного дома над нами, зачем-то тряся жалкими маленькими ручками. Я понял, что он зовет меня, я поднялся со своего места, моментально провалившегося вниз, и встал, покорно преклонив колено, смотря в грязный пол. Честно признаюсь, я его не слушал, улавливая нужные колебания визгливого голоса, гремевшего где-то высоко, чтобы в такт склонять голову все ниже к полу.

Из большой щели показалась голова огромного таракана, он с минуту презрительно смотрел на меня, дергая длинными усами, а потом, вылезая полностью, и вовсе повернулся ко мне задом, не видя во мне опасности, презирая мою позу. Я смотрел на него, не воспринимающего визги начальника сверху, он презирал его так же, как и меня. Таракан повернулся ко мне и сказал: «Ты ничтожнее своей тени». И уполз обратно в щель. Я посмотрел влево, моя тень гордо стояла, чернея под светом желтого фонаря, бившего мне в бок, слепя правый глаз. Наконец я услышал нужные коды и покорно поднялся, обходя президиум слева. Тень шла рядом, не смотря на меня. Я обошел весь президиум, подойдя к отвесной пропасти. Вниз уходил огромный шкаф со множеством узких ящиков, где, подобно нашим шкафам, лежали дела каждого жителя нашей планеты, каждого каткьюбинца, у нас лежали именные карточки, в которые мы просто впечатывали номера, а после смерти очищали и впечатывали новые. В этой карточке была вся жизнь каткьюбинца, все, что он имел, все, что он в конечном счете потеряет.

Я надел старый страховочный жилет и стал по потертой веревке спускаться до нужного уровня. Не знаю, сколько это длилось, но я порядком устал, а шкаф не кончался, он уходил вниз в бесконечность. Я нашел нужную ячейку, это был мой друг, восьмой.

Когда я поднялся, он уже стоял под лучами прожектора, а начальник неистово орал. Его маленькая рука внезапно удлинилась и выхватила у меня дело восьмого. Только сейчас я понял, что это была бумажная папка с пожелтевшими от старости листами, надорванными по краям. Я такие видел лишь на картинках в архиве, ими когда-то пользовались наши боги. Начальник брал листок и сжирал его, жадно запихивая в рот. Восьмой улыбался мне, а его тело, лицо – весь он становился прозрачнее, вот его уже почти не было видно. Он кивнул мне на прощание и сказал: «У меня не получилось, но я попытался. Теперь твоя очередь!»