Усатый ага
Шрифт:
Теперь Гамид работал на соседнем нефтепромысле, но часто бывал и в Раманах. Тут его по-прежнему считали своим человеком. У Мустафы с ним были близкие отношения, и он искренне обрадовался, когда узнал, что Гамиду было поручено вместе с ним руководить забастовкой. Он сумеет поднять дух раманинских рабочих. Жалко, что сегодня не довелось повидать его на празднике. Утром, перед работой, обязательно надо с ним встретиться.
Думы, думы... Ну как тут уснешь? На улице в проводах воет ветер. Иногда вой его напоминает плач ребенка, а иногда - свист пули, как там, на снегу у Бодайбинки... Временами казалось, что ветер сорвет с места
А Усатый ага, должно быть, ничего не слышит. Привык к этому шуму, спит. А может быть, тоже думает? Окликать его не хотелось.
Но вот уже и светает. Черное покрывало ночи бледнеет, бледнеет, отступает куда-то в углы хибарки и там рассеивается. Вот и ветер утих. Вдруг установилась такая тишина, что ушам больно. Потом где-то за стеной чирикнул одинокий воробышек. Ему ответил другой, третий. День начался.
Усатый ага поднял голову, сел. И Мустафа понял, что он не спал.
– Они строят нам ловушку, - сказал Усатый ага. Мустафа не стал спрашивать, кто это "они", а ответил так, как если бы разговор не прекращался с вечера:
– Похоже, они хотели арестовать нас, как говорится, поймать с поличным. Листовки были бы вещественным доказательством. Ты думаешь, полицейский не узнал тебя?
– Нет, душа моя, не узнал, - я не дал ему опомниться. Да и лицо платком было закрыто. Нет, не узнал, - повторил Усатый ага.
– Но я о другом думаю. Что им листовки? Они ищут случая тебя арестовать. Не вышло с этой ловушкой подстроят другую.
– Ты думаешь...
– Мустафа не договорил.
– Да, - подтвердил догадку друга Усатый ага, - я думаю, Касум пронюхал о забастовке. Вот они и хотят арестовать тебя заблаговременно.
Мустафа встал:
– Надо принять меры против этого низкого человека. Он нам причинил уже много зла.
– Это всем известно.
– Усатый ага тоже встал.
– Если его уберем, рабочие обрадуются.
– Помолчав, он добавил: - Я им сам займусь.
– Нет, - возразил Мустафа, - это дело не для тебя. Я, кажется, что-то придумал.
– Почему не для меня?
– В голосе Усатого аги звучала обида.
– Потому, что у тебя дети. Для такого дела нужен одинокий человек, как я.
Усатый ага улыбнулся:
– Но ты тоже не одинокий...
– Как так?
– Очень просто. А телефонистка?
Мустафа вспыхнул румянцем.
– Да, с Ниной мы...
– Он хотел сказать "решили пожениться" и не договорил, умолк.
– Ну как, ловко я тебя поймал?
– Усатый ага обнял друга за плечи.
– Я от души рад. Замечательная девушка! Лучшей жены не найдешь.
– Спасибо за добрые слова, но дело есть дело. Революционер принадлежит революции.
– Вот-вот!
– подхватил Усатый ага.
– И дети мои ни при чем. У тебя тоже должны быть дети.
– Ладно, друг, не будем больше об этом.
– Мустафа попытался закончить разговор шуткой: - Я к Нине еще сватов не засылал. Да и соперник у меня серьезный - Абдулали...
– Да ведь он женат!
– воскликнул Усатый ага.
– Но ты шутишь?
Мустафа усмехнулся:
– Я-то шучу, а он, кажется, готов меня убить...
– А что Нина?
– Она его презирает.
– Ну, так не откладывай свадьбу!
– А без свадьбы
– Решайте сами.
– Усатый ага пожал плечами.
– Я женился без свадьбы, и мы счастливы. Бывает, что неделю пируют, а через три месяца дерутся...
– Я это и хотел сказать. Но и свадьбу сыграть тем же большое удовольствие. В личной жизни ведь это самый большой праздник... До моей ссылки в Сибирь родители готовились сыграть мне свадьбу. Экономили каждую копейку, отказывали себе во всем, лишь бы свадьба вышла на славу. Покойный отец говорил: "Если бы мне привелось отпраздновать твою свадьбу, у меня не было бы большего счастья". И невесту уже подыскали... А вместо свадьбы Сибирь. Как бы история не повторилась...
Резкий гудок заглушил его голос. Скоро на работу. Мустафа вспомнил, что ему непременно нужно увидать Гамида, и заторопился. Съели по куску хлеба с сыром, запили холодной водой и вышли из дома.
4
Шапоринский жил в двухэтажном новом здании напротив мечети, в центре рабочего поселка. Он переехал сюда из города в прошлом году, и неспроста. Ему хотелось быть поближе к своим промыслам. А жене его, Елизавете, это не нравилось. Привыкшая к городской жизни, барыня скучала в рабочем поселке.
А Шапоринский недоумевал: "Что ей нужно? Чего не хватает? "Сельский" дом не уступал лучшим городским домам. Комнаты высокие, просторные и очень светлые, стены и потолки отделаны со вкусом, мебель самая дорогая. Ну и конечно же, дом - полная чаша! Жить бы да радоваться барыне, а она, видите ли, скучает. Придумала бы себе занятие - ну хоть бы какую-нибудь филантропию, вроде общества любителей кошек. Или, на худой конец, благотворительностью занялась бы. А ей, видите ли, музыкальное общество нужно! А где его взять? Такого общества и в Баку-то нет, а здешние богачи, и чиновники, кроме примитивной музыки зурны-балабана, ничего не понимают".
Но разве виноват в этом Шапоринский? Раманы, конечно, не Петроград и даже не Баку, однако богатому человеку и здесь жить можно. Были бы деньги, а друзья найдутся - Шапоринский в этом был твердо уверен. Не учитывал он только одного - что его молодой жене нужны были поклонники.
Ростом Елизавета была на голову выше мужа. И это ее особенно шокировало. К тому же Шапоринский был очень некрасив. Лицо коротконогого толстяка уродовал его приплюснутый, утиный нос. Этот нос с каждым днем казался Елизавете все более невыносимым. Год от года он как будто становился все толще, все длинней и все более сплюснутым. А Елизавета изо дня в день хорошела. Она тщательно ухаживала за своим лицом и за своей фигурой. Обнаружив однажды седой волос в своих каштановых волосах, она загоревала чуть не до слез. Служанка успокоила ее.
– В тридцать лет один-единственный седой волос - замечательный признак!
– сказала добрая служанка.
– Вы долго будете жить. По-настоящему ваши волосы начнут седеть лет через двадцать. Тогда можно будет их покрасить...
– А можно мне дать тридцать?
– с тревогой допытывалась Елизавета у служанки.
– Что вы!
– воскликнула та.
– Вам нельзя дать и двадцати!
И, надо сказать, служанка была права - Елизавета выглядела молодо. В миндалевидных глазах светилась юность, лицо свежее, без единой морщинки, фигура изящная. Шапоринский был только на пятнадцать лет старше своей жены, а выглядел шестидесятилетним.