Уроборос
Шрифт:
Он и действовал.
Нина сделала крюк по Марсовому полю. В случайный прорыв в облаках вдруг выглянуло солнце, и глаза заболели от яркого света. Сугробы здесь были такими чистыми, словно вокруг и не было этого тяжелого, утомленного зимней грязью города.
Мимо нее, скрипя каблуками по снегу, прошагали две женщины. Решительные, целеустремленные. Сильно подведенные глаза, уверенные манеры. Они крепко прижимали сумки к бокам и явно не бегали от мужей в поисках душевного равновесия. И мужьям спуску не давали. И детям. И собака поджимала хвост под их взглядом. Генералы семьи, у них уже все избы прогорели, но чтобы
Незнакомки, подобно всадницам апокалипсиса, появились из ниоткуда и исчезли в никуда. Когда Нина обернулась, их уже и след простыл. Остался только запах духов, тяжелый и обильный.
Постепенно она дошла до Невы. Река выглядела зловеще. Колотый лед колыхался в узком водном проходе, специально проложенном для редкого судна. Мосты, казалось, гудели под напором тяжелого зимнего ветра. Однажды они стояли над замерзшей Невой с Егором, и она рассказывала о Федоре Сологубе. О том, как когда-то отчаяние гнало по этим набережным безутешного поэта. Он вымаливал у жестокой реки свою Анастасию. Искал, искал, объявления расклеивал, миллионы обещал тому, кто что-то видел, что-то понял, что-то знал. Это казалось невозможным, невероятным, ведь все самое страшное осталось позади, уже добились разрешения, уже уезжали из страны. И вдруг — надела платок и вышла, в аптеку, в магазин, на минуту. Свернула за поворот и исчезла. Пропала без следа. Почему? Почему?
Все вещи лежали на местах и ждали ее возвращения, а некого было ждать. Ее уже не было. Не было и тела, но это не давало ни надежды, ни успокоения, и только сильнее сгущалось предчувствие конца. Ее нашли весной. Река вскрылась и вернула одолженное. Говорили, он словно умер, когда пришел на опознание. Снял обручальное кольцо с пальца жены, надел на свою руку. И все. Ушел. Умер спустя шесть лет. Как он прожил эти годы?
Между прочим, поседел, Между прочим, умер я…Не всех можно отпускать и терять. Не со всеми можно просто так расставаться.
Нина раздраженно тряхнула головой. На собственную тоску только тоску и удавалось приманить. Слезливый замкнутый круг. Егор не любил эти сантименты, но терпеливо слушал ее рассказы. Называл Шахерезадой. А потом сам словно ушел под лед.
Хватит. Надо идти к людям, к жизни, к смеху, к теплу, к еде и чаю. Она поспешила в сторону проспекта. Там, в доме Зингера, на втором этаже книжного магазина можно было поесть и отогреться.
Альберт все-таки затащил его в этот ангар, по которому в сизом выхлопе и грохоте носились карты. Моторы ревели, тормоза визжали, тележки картов таранили то друг друга, то отбойники из покрышек. Настоящий ад. В компании четырех приятелей они ждали своей очереди, но Егора весь вечер не оставляло подозрение, что друг о чем-то хочет с ним поговорить и выжидает удобный момент. Пока такого момента не предвиделось, они сидели в стороне, крутили
Немного в стороне у барьера стояла парочка. Ни грохот, ни вонь, ни присутствие окружающих им не мешали. Они не просто обнимались, они сплелись друг с другом руками, ногами, волосами, пальцами. Пропитались поцелуями. Какая судьба занесла их в этот ангар? Им было противопоказано выбираться из постели. Егор отвел взгляд.
Когда-то и они с Ниной жили по библейски, «прилепившись» друг к другу. Все делали вместе. Думали в унисон. Держались за руки даже во сне, и когда их ладони начинали потеть от непреходящей близости, они этого не замечали. Однажды кто-то назвал их попугаями-неразлучниками. Егор и Нина так и не поняли, чего в голосе говорившего было больше — одобрения или насмешки, но улыбнулись в ответ. Одинаковой улыбкой.
Так продолжалось долго, год за годом и день за днем. Вероятно, у Нины это вошло в привычку. У Егора нет. Со временем все, что давало ей чувство защищенности, лишь сильнее стесняло его движения. Егору захотелось вырваться. Расцепиться и просушить, наконец, руки. Уединиться. Побыть наедине с собой. Не в туалете и не во сне. Но Нина держала цепко.
Как-то раз за обедом он набрался смелости, отложил вилку в сторону, словно разоружился, и сообщил, что хочет поехать в командировку. Один. Ему казалось, его голос звучал спокойно, без вызова, он не хотел сказать ничего лишнего, только то, что сказал. Пять дней, Астрахань. Туда и обратно. Икры привезу. Пауза. Тишина.
И тут словно в кобру попала бомба. Бенефис был на час. В конце концов он своими руками притащил к ее ногам этот треклятый чемодан как знак своей полной и безоговорочной капитуляции. Егор нассать был готов в него, но вместо этого принялся по обыкновению успокаивать и рассказывать сказки о том, как хорошо им будет вдвоем, вернее, втроем с этим чемоданом.
В тот раз Нина не отступила. Поехали в Астрахань вместе. Она вела себя тише воды, ниже травы. Во всем потакала, со всем соглашалась, только что воду в ладонях не носила. Как будто чувствовала, что это их последняя гастроль. Егор же знал наверняка.
Усилием воли он отогнал неприятное воспоминание. Грохот в ангаре немного стих. Похоже, у участников заезда наконец вышло время, они постепенно сбавляли скорость и один за другим заезжали в боксы. Мокрые, взъерошенные, переполненные адреналином гонщики выбирались из болидов, обнимались, хлопали друг друга по плечам, матерились, в шутливой драке совали победителям кулаки под ребра. Остро пахло потом и борьбой. Влюбленную парочку сдуло тестостероновым напором.
Они с друзьями быстро расселись по картам, натянули шлемы и перчатки. Моторы взревели. Упал черно-белый флаг, и Егор вдавил педаль газа в пол. Все, на ближайший час Нины для него не существовало. Не существовало больше вообще ничего, кроме грохота, скорости, тугого руля и пожара в крови. Ему ничего сейчас было не нужно. Только обогнать этого придурка, бортанувшего его на старте, и вырваться вперед.
Сидя в кафе, Нина отогревала озябшие руки над чашкой чая. За большими окнами-витринами сгущались сумерки, и ее клонило в сон. Ноги гудели, покрасневшие пальцы плохо слушались. Нине казалось, она согреется и растает прямо здесь. Стечет грязной лужей на пол, под подошвы собственных ботинок.
Официантка принесла коньяк. Нина выпила залпом и оживилась. Уже с б'oльшим интересом покосилась в сторону соседей. Две девицы, накупив в книжном душеспасительного чтива, обсуждали жизнь.