Уроборос
Шрифт:
Егор хотел было возразить, но задумался. Мысль о том, что Альберт и Лиля могут разойтись, никогда не приходила в голову. Он знал про некую Свету, которая пару лет назад чиркнула по краю жизнь Альберта: молоденькая костюмерша, восторженный взгляд, бессмысленный романчик. Лиля узнала или почувствовала неладное и одним движением убрала девочку из театра и из поля зрения. Потом уехала на три недели на курорт, все хвосты поджали, не знали, чем дело кончится, но она вернулась, как ни в чем не бывало, и прежняя жизнь вроде потекла своим чередом. Только была ли она прежней?
Теперь все спотыкалось о какую-то Лену, которая оказалась хитрей и уже была беременна. Нехорошее предчувствие охватило Егора. Он посмотрел на друга. Молодой еще мужик.
Они переглянулись. Разговаривать больше было невозможно. Егор достал свой кубок победителя, и их крик слился с пьяным криком толпы. Вечер только начинался.
В сгустившихся сумерках Нина брела домой. Рядом с ней трусила дворняжка. Была ли это та самая, которую Нина видела из окна кафе на Невском, или ее подружка, неизвестно. Собака держалась в стороне, но и не отставала.
Нина посмотрела на нее. Черно-белая тощенькая псина. Еще молодая. Белые зубы сверкнули в пасти, когда собака зевнула. С независимым видом она поглядывала то на Нину, то на небо. Неподалеку Нина заметила гастроном. Когда она вышла с пакетом еды, собака облизнулась. За полчаса, сидя на скамейке, Нина скормила ей полкило сосисок. Под конец псина разомлела, ее бока заметно округлились, она дала себя почесать и погладить. Внезапно в соседнем доме с треском распахнулось окно.
— Совсем озверели, собак тут кормить! — тишину заснеженного двора прорезал визгливый женский окрик. — Твари богатые, разводят нечисть шелудивую! Пошли прочь, а то сейчас отлов вызову! Обеих заберут!
У Нины застучало сердце, она вскочила со скамейки, но было поздно, дворняжка, не будь дурой, испарилась в неизвестном направлении, а окно захлопнулось. Нина рассматривала молчаливый фасад. Откуда-то из-за занавески за ней наблюдало убогое и невидимое зло. Нина погрозила кулаком фасаду и отправилась восвояси.
Говорят, помещенный в заключение человек сначала теряет личную свободу, затем личное пространство, а в конце концов и себя как личность. Нина сбежала из дома и от Егора, но этот побег ничего не решал. Хотелось бежать много дальше. Что такое произошло, отчего она рвалась на волю, как птица из скворечника? И когда вдруг обнаружилось, что ее скворечник на замке? Она не знала.
Снежный лев вновь открыл пасть, и белый шум накрыл город. Исчезли четкость звука и ясность изображения. Может, ей удастся разобраться во всем этом позже? Может, да, а может, и нет.
Она подошла к подъезду. За ней закрылась входная дверь, и все заволокло густым снегом.
В павильоне два мышонка курили в углу. Они засовывали сигареты куда-то под горло и выпускали табачный дым из всех складок. На мордах зверьков застыли безмятежные улыбки идиотов. Кусок сыра с дырками величиной с голову стоял в стороне у стены. Егор рассеяно поздоровался со странной парой и, переступая через кабели, вошел на съемочную площадку.
Снимали какую-то рекламу. В павильоне построили декорации многократно увеличенного угла комнаты. Стена в полосатых обоях, плинтус в человеческий рост, исполинские ножки стола, а под ними черная арка в стене — вход в мышиную нору. На площадке переставляли свет, директор приветствовал Егор жестом и показал, что скоро закончит и подойдет. Егор осмотрелся. Почти не пригибаясь, зашел в нору. Выглянул из нее. Отсюда люди сами казались мышами, суетливые человечки копошились вокруг техники, спорили, звонили кому-то, орали друг на друга. Несколько обезглавленных мышей топтались в стороне. Их большие ушастые
Егор направился в глубину павильона. Здесь была изнанка площадки. Холодная, темная, сырая, неприбранная обратная сторона. Здесь ничего не происходило, повсюду валялся всякий хлам, подсвеченные тусклым светом, угадывались мрачные стены темного кирпича. Он нашел брошенный офисный стул с отломанными подлокотниками. Машинально стряхнул с него мусор, сел и закурил, уставившись в сторону тепла и света, пробивавшихся из-за декорации.
Слова Альберта не шли у него из головы. Егор и сам, подобно отчаявшейся улитке, был готов ползти прочь из раковины брака. И чем дальше в сторону он отползал, тем с большим облегчением и радостью оглядывался назад. Да, он был уязвим, но понимал, что на свободе у него хотя бы есть шанс, а там, в ловушке, уже и надежды не оставалось. Словно брак из абстракции превратился в реальное существо, таящее в себе угрозу. Возможно, он не мог уничтожить Егора физически, но он истреблял и обессиливал его.
Когда-то они с Ниной развлекались, представляя себе сообщество государств как большую семью, в которой каждая страна, подобно человеку, имеет свою судьбу и характер. Здесь были все — любители хорошего вина, женщин, паштетов и устриц; «мальчики для битья», вечно во всем виноватые «козлы отпущения»; высокомерные и недальновидные зазнайки, уверенные в своем превосходстве; бесхитростные северные селяне; наглые, агрессивные и ленивые бедные родственники с восточных окраин. Нина видела себя в роли пылкой и страстной Италии, а Егора представляла Золотой Ордой, мстительной, раскосой, безжалостной и колченогой силой. Он был неспособен к оседлой жизни, неприхотлив и неутомим. Вечно стремился куда-то вперед, в степь, вдаль, в неизвестность. У Егора были другие идеи. Он видел Нину африканским государством, Сомали, Конго, Зимбабве. Народ яркий и самобытный, но кровожадный, неуправляемый и истеричный. Первая реакция — в драку и за копье. Вечная беспомощность, бардак, бойня и падающие самолеты. Кем он видел себя сам? Сначала педантичной Германией, потом какой-нибудь скандинавской страной, склонной к порядку, но с легкими странностями, потом подмороженной Исландией. В конце концов его словно сковали шельфовые льды Арктики. Теперь он был никем. Пингвином, застрявшим в холодных узах брака.
Вообще-то здесь нельзя было курить, но Егору сейчас было не до правил. Брак, какая странность, думал он, пуская кольца дыма в потолок. В опьянении и восторге влюбленные мечтают путем сложения двух разниц получить улучшенную единицу. Проводят общий знаменатель фамилии. Живут под одной крышей. Едят из одной тарелки. В это время, когда стремление к единению ощущается как физическая потребность, и происходят все роковые ошибки.
В первом же действии с энтузиазмом и без сожаления в топку костра взаимности летит все — свобода, время, привычки, привязанности, вещи, люди, планы, взгляды. Почти всем можно поступиться, практически все можно отдать, изменить, пересмотреть, перелицевать и подправить. Все потайные чуланы распахиваются. Подвалы и темные углы заливаются дневным светом. Карманы выворачиваются и вытряхиваются. Любовь неистовствует.
И вот слились. Прилепились. Не разорвать. Не разлучиться. Но проходит время. И становится скучно. Надоедает. Приходит привычка. За ней разочарование. Следом усталость, раздражение, злость. И включается запоздалый реверс. Становится вдруг тесно, душно, маятно, начинает жать в боках и рукаве, и вот уже брак хочется снять, как пиджак-маломерку, сбросить, освободиться, убежать.
Теперь эти двое начинают шаг за шагом и день за днем возвращать себе то, что когда-то с такой безоглядной щедростью свалили в брачный общак. Вынимают, отряхивают, осматривают пострадавшие привычки и наклонности как уцелевшее, но попорченное добро на пепелище. Возвращают себе свое и без энтузиазма наблюдают за партнером, выцарапывающим и себе что-то обратно в пользование.