Управитель
Шрифт:
— Я очень рад, что вы приехали, — пусть с третьего этажа на первый заставил моего сокурсника запыхаться. Он встал передо мной и протянул руку.
Я ответил на рукопожатие — ладонь юноши оказалась вялой, влажной и горячей.
— Вам не стоило так тревожиться, — поздоровавшись со мной, Николай приветствовал Льва. — Со мной все в порядке.
— Это я и пыталась сказать твоим друзьям, — графиня Шереметьева подошла к нам. От нее буквально исходила неприкрытая неприязнь. Старая ворожея повернула голову к горничной и раздраженно
Губы служанки беззвучно открылись и закрылись — она не знала, что сказать.
— Потому что захотел, — ответил за нее Николай. — Бабушка, прошу, хватит опеки. Мне неловко перед гостями.
— Хорошо, — смирилась Шереметьева. — Но пообещай мне, что как только твои друзья уедут, ты сразу же вернешься в постель. Доктор велел соблюдать режим.
— А еще он велел дышать свежим воздухом, а ты меня даже в сад не выпускаешь, — поджал губы Николай.
От очередного раската грома стены старого особняка вздрогнули.
— Погода сейчас не для прогулок, — заметил я с легкой улыбкой. Про себя же подумал, что следовало бы изучить парк — вдруг золотая змея в высокой траве мне не померещилась.
По подоконникам заколотили частые и тяжелые капли ливня. Завыл ветер, и горничная опрометью бросилась закрывать распахнутые им ставни. Холодный свет, льющийся с помпезной люстры под самым потолком, тревожно замигал, но все же не погас окончательно.
— Дому не помешает ремонт, — виновато улыбнулся Николай.
— Могу посоветовать хороших работников, — заметил я. — Сейчас они реставрируют мой особняк и…
— Не стоит беспокоиться, граф, — настал черед старой ворожеи перебить меня. — Этот дом дорог моему сердцу, а я весьма старомодна и, покуда жива, все тут останется так, как встарь.
— Воля ваша, — мне показалось, что достаточно испытывать терпение Шереметьевой.
Повисла неловкая тишина, которую нарушил Николай:
— Что же мы стоим здесь? — спохватился он. — Я просто не могу отпустить вас обратно в такую непогоду. Прошу, проходите. Посидим у камина. Расскажете мне последние новости.
— Конечно, — Лев легонько похлопал друга по плечу и они вдвоем первыми пошли вперед.
Горничная тенью направилась следом.
— Граф, — тонкие и цепкие пальцы Шереметьевой обожгли меня холодом даже через рукав пиджака. — Я не стану лишать своего внука радости общения с сокурсниками, но, — она понизила голос до едва различимого шепота, — не злоупотребляйте моим гостеприимством. Сегодня же вы покинете имение, даже если мой внук попросит вас остаться.
— Не извольте беспокоиться, Людмила Валерьевна, — я деликатно высвободился из хватки старой ворожеи. — Мы прибыли сюда исключительно для того, чтобы проведать Николая и передать ему конспекты.
— Хорошо, — кивнула Шереметьева. — И еще, — она жестом попросила меня задержаться. — Моему внуку
— Конечно же, — я с готовностью кивнул и посмотрел сквозь темную вуаль туда, где под ней угадывались выцветшие от старости глаза графини. — Ни я, ни Лев не сделаем ничего, что могло бы навредить Николаю.
— Очень на это надеюсь, — Шереметьева отступила на шаг. — Теперь же идите и поговорите с моим внуком. В этих стенах ему не хватает… общения. — С этими словами она повернулась и скрылась за одной из чуть покосившихся дверей.
Я несколько мгновений смотрел вслед наставнице ворожей, гадая, откуда ей известно о смерти Александры Горской. Насколько мне было известно, следователи велели не разглашать эту информацию. С нас с Зорским даже взяли расписки, прежде чем выпустить из Академии.
Могли ли Радионов или Распутин по телеграфу или же письмом сообщить Шереметьевой о гибели одной из ее учениц? Вполне, ведь гибель курсантки напрямую касается наставницы. Возможно, сюда уже наведывались следователи, чтобы расспросить Шереметьеву. Наверняка они захотели бы поговорить и с ее внуком.
— Михаил, — в дверях с другой от меня стороны появился Николай. — Последнее время я нечасто принимаю гостей, но еще не забыл, каково это. Пойдем в гостиную, Настасья заварит нам чаю.
— Конечно, — я сделал вид, что все это время рассматривал картины на стене и как бы между делом поинтересовался. — Тебя больше никто не навещал?
— А что, кто-то должен был? — удивился Николай и забеспокоился. — Что-то случилось?
— Нет, — я покачал головой и поспешил к юноше. — Ничего особенного.
22. Дурная кровь
Николай привел меня и Льва в старомодную, но уютную гостиную. Просторное помещение с высокими потолками занимала вычурная мебель, на стенах висело множество картин, среди которых не нашлось ни одного портрета, а на полу лежали ковры с причудливыми узорами. В дальней стене находился камин, у которого мы и разместились.
Лев крутил в руках пузатый бокал с коньяком и вел веселую беседу со своим другом детства о том, как постоянные занятия отвлекают его от действительно важных дел. И я, и Николай, прекрасно понимали, о каких именно делах идет речь, поэтому лишь обменивались легкими улыбками.
Молодой Шереметьев расспрашивал о делах в Академии так, словно пропустил не несколько дней, а добрых полгода. Он жадно ловил каждое наше слово, всем своим видом показывая, насколько хочет вернуться обратно.
Разглядывая убранство особняка Шереметьевых, я отлично понимал молодого человека. После полных жизни и новизны будней курсанта, его заперли в старом доме, где пыль и затхлость давно стали предметами интерьера. Все вокруг буквально душило любознательного юношу. И особенно в этом преуспевала его бабушка.