Умоляй меня

Дрейвен Грейс

— Что я должен сказать?

Она улыбнулась:

— Оно заколдовано, чтобы подчиняться только моим приказам. Смотри, — она наклонилась к зеркалу и четко сказала: — Покажи мне Циннию.

Нив встала со своего места, чтобы присоединиться к ним, когда они смотрели, как стекло покрывается густым туманом. Луваен подняла руку, готовая прогнать образ, если они застукают Циннию в щекотливый момент. Ей повезло: когда туман рассеялся, она увидела свою сестру, мирно сидящую в кресле у камина в будуаре. Гэвин сидел на низком табурете у ее ног, положив голову ей на колени, и, закрыв глаза от блаженства, когда она запустила пальцы в его

волосы.

— О, как мило, — сказала Нив.

В глазах Мерсера заблестели слезы.

— Моя прекрасная дочь. Какая чудесная невеста из тебя, должно быть, получилась.

Луваен кашлянула, чтобы унять комок в горле.

— Она была прекрасна, как всегда. Счастлива выйти замуж за человека, которого любит, но жаль, что тебя там не было. Она бы вышла замуж за Гэвина в Монтебланко, если бы могла, папа.

Его взгляд по-прежнему был прикован к спокойному изображению.

— Она действительно выглядит счастливой.

— Так и есть, — по крайней мере, сейчас. Если бы воля и желание равнялись силе, Луваен остановила бы будущее, которое обрушилось на ее сестру и ее мужа. Но она была бессильна. Гнев другой женщины победил их. У нее было только утешение, которое она могла предложить Циннии, когда та будет горевать, и убежище, которое она могла дать домочадцам Балларда, когда те покинут Кетах-Тор.

Мерсер несколько раз моргнул и вернул зеркало Луваен.

— Пока достаточно. Хорошо, что она там, в безопасности со своим мужем. Я бы хотел, чтобы ты осталась с ней, Лу.

Она помахала рукой над стеклом, рассеивая изображение.

— Ты продолжаешь это повторять, папа. Что изменилось? Я выплатила этот новый и мошеннический долг. Замужняя и уложенная в постель, Цинния больше не представляет интереса для Джименина. И какой бы я была дочерью, если бы оставила тебя в тюремной камере?

— Мудрой, — он отодвинул свою чашку. — Это не касалось Циннии с тех пор, как ты вернулась в первый раз и погасила мой долг деньгами де Совтера. Это касается тебя.

Луваен выплюнула чай обратно в чашку.

— Меня? В твоих словах нет никакого смысла. Рахитичный, старый длинноногий Хильдебрандт повторил предложение Джименина простить долг, если ты отдашь ему Циннию в жены. Это всегда было связано с ней.

Он покачал головой:

— Нет. Даже если я сойду с ума и соглашусь на такой союз, Джименин все равно отомстит. Ты перехитрила и унизила его — уже дважды. Он не знал, когда ты вернешься. Бросив меня в башню должников, он надеялся, что я умру там до того, как ты вернешься в Монтебланко. Я не ослаблен, но я стар, а это не место и для самого здорового человека. Он отомстит. Никакие деньги или угрозы с твоей стороны не смогли бы возродить меня, — его губы изогнулись в слабой улыбке. — Я полагаю, ты застала его врасплох, когда появилась всего через день, — улыбка исчезла. — Теперь он будет человеком, горящим целеустремленностью, жаждущим уничтожить тебя. Честно говоря, я все ждал, что один из его приспешников застрелит одного или обоих из нас по дороге домой.

Луваен закрыла лицо руками:

— Я проклинаю тот день, когда родился этот скользкий мерзавец, — в ее голове проносились тысячи разных мыслей. Разум подсказывал ей прислушаться к предупреждению отца, особенно теперь, после ее последней стычки с ним. И она так и сделает, когда наступит тишина, и она будет лежать в своей постели, размышляя, как ей выбраться из этого бедствия. Планы по размещению

Циннии, Магды и девочек, не говоря уже об Эмброузе, возможно, придется изменить. Ее осенила новая мысль. Впервые с тех пор, как они с Баллардом обсудили, куда отправится его семья после того, как они покинут Кетах-Тор, она была счастлива от мысли, что Эмброуз будет жить с ними. У Джименина была свора приспешников для выполнения его грязной работы — у Луваен был сварливый старый колдун. Они были более чем равны друг другу. Ей просто нужно было избегать своего противника, пока Эмброуз не доберется сюда.

— Переехать в другой город, — Нив снова наполнила чашку Мерсера остатками чая. — Найти какое-нибудь другое место, чтобы жить подальше от Джименина и его влияния. Продать свой дом Хильдебрандтам или Кадинам. Они с радостью купят его и сдадут в аренду какому-нибудь торговцу за непомерную сумму и вернут свои деньги менее чем за год.

Волосы Луваен встали дыбом.

— Я остаюсь. Джименин уже заставил меня бегать и прыгать, как дрессированную пони. Он не выгонит меня из моего дома.

Она улыбнулась, когда Нив нежно поцеловала Мерсера в макушку, прежде чем поспешить вокруг стола к кладовой.

— Вы можете обсудить это подробнее позже. Теперь я знаю твою кухню так же хорошо, как свою собственную, Луваен. Ты и твой отец измотаны. Почему бы тебе не вздремнуть? Я подогрею воду и приготовлю небольшой ужин к тому времени, как ты проснешься.

Луваен не возражала. Меланхолия измотала ее больше, чем путешествие. Сейчас было не время предаваться печали или сожалениям. Было слишком много дел, которые нужно было сделать, слишком много вещей, которые необходимо было спланировать, но она не могла избавиться от тяжести, поселившейся глубоко в груди, из-за которой было трудно дышать. Она поблагодарила Нив за помощь, обняла отца и поднялась по лестнице со своей сумкой.

Ее комната была опрятнее, чем когда она уезжала: заправленная кровать и книги в порядке на полке у окна. Поскольку ее отец никогда не пользовался тряпкой, она ожидала, что на всем будет тонкий слой пыли, но даже зеркало было чистым, а пол подметен. Нив, должно быть, побывала здесь со своей метлой и тряпками для пыли.

Она бросила сумку на кровать и высыпала содержимое. Ее дневные платья и сорочка были безнадежно помяты. Она добавила бы глажку к своему списку дел, если бы не хотела выглядеть измотанной блудницей. Узкий сверток, завернутый в знакомый шелк бронзового цвета, упал среди одежды. Кинжал, который дал ей Баллард. Она оставила его неразвернутым и положила оружие на маленький столик у своей кровати.

В его глазах, таких темных перед последней вспышкой, появилась осторожная надежда, когда он протянул ей нож, как будто не был уверен, что ей это понравится. То, что он предложил такой прекрасный подарок, и в том духе, в котором он был преподнесен, почти поставило ее на колени. Слава богам, она согласилась. Кроме ее воспоминаний о нем, это была единственная его вещь, которую она могла назвать своей.

Или так она думала. Быстрое встряхивание перевернутой сумки выдало увядшую и раздавленную часть лозы. Тихий всхлип вырвался у нее, когда она взяла кусочек завитка и намотала его на палец. Потрепанный лист поник, скрученный по краям, но все еще был зеленым. Слезы, которые она сдерживала с тех пор, как он посадил ее на Воробушка и послал лошадь галопом через ворота, наполнили ее глаза и потекли по щекам.