Умоляй меня
Шрифт:
Луваен повернула голову на знакомый голос отца, зовущий ее по имени. Несмотря на то, что боги и удача оставили ее, они не покинули Мерсера. Раскрасневшийся от холода, перепачканный и связанный, как и она, он, тем не менее, казался невредимым.
Ее распухший язык словно приклеился к небу, и она зашипела, когда ее потрескавшиеся губы разомкнулись.
— Воды, — прохрипела она. Свинцовые гири повисли на ее ресницах, и она закрыла глаза.
— Не спи, Лу, — настаивал Мерсер. — Не спи. Я принесу тебе воды.
Она приподняла веко, намереваясь спросить
— Приятно, что вы присоединились к нам, госпожа Дуенда. Хорошо спалось?
Если бы ее рот не был лишен слюны, она бы плюнула на него. Он протянул чашку, но отстранился, когда она потянулась к ней.
— Ради бога, мужик, — огрызнулся Мерсер. — Прояви немного милосердия. Разве избиения было недостаточно?
Джименин уставился на Луваен, и его рот изогнулся в легкой улыбке, которая не коснулась его глаз.
— Не совсем. Возможно, если убить ее на месте, — он грубо сунул чашку ей в руки. — Для вас обоих хорошо, что она все еще нужна мне.
Ее замерзшие пальцы дрожали, расплескивая воду. Ей хотелось жадно выпить ее, но вместо этого она сделала глоток, радуясь прохладной жидкости, которая скользнула по ее распухшему языку и пересохшему горлу. Луваен почувствовала соленый привкус крови, но, по крайней мере, во рту больше не было ощущения, будто она съела тарелку с песком. Еще одна или две чашки утолят ее жажду. К сожалению, Джименин не был в великодушном настроении. Он выхватил чашку из ее рук как раз в тот момент, когда она осушила ее.
— Достаточно. Мы теряем время, — он жестом приказал одному из своих людей развязать Мерсера, в то время как сам занялся веревками Луваен. Он разрезал веревки, которыми она была привязана к дереву, оставив одну, чтобы накинуть ей на шею. Затем освободил ее ноги, оставив связанными руки. Закончив, он потянул кончик веревки, свисающий с самодельного ошейника, чтобы рывком поднять девушку в вертикальное положение. Она покачнулась и подавила стон. Избиение Джименином и падение с лестницы убедили ее в том, что она превратилась в один огромный синяк. — Езжай спокойно, или ты испробуешь на себе еще больше моих кулаков, — предупредил он.
Несмотря на унижение, вызванное тем, что ее держали на поводке, как собаку, она оставалась молчаливой и послушной, не протестуя, когда он предоставил ей уединение в кустах можжевельника, чтобы удовлетворить природные потребности. Но когда он грубо швырнул ее на спину своей лошади, она не удержалась от стона. Его смешок зазвенел у нее в ушах, когда он сел на лошадь позади нее и взял поводья.
— Будет больно, — сказал он хриплым от предвкушения тоном и застыл у нее за спиной.
От этих слов у нее будто кожа начала слазить с костей. Он пришпорил коня, пустив его в галоп, и Луваен забыла о своем отвращении к его близости. Он был прав: было действительно больно. Каждый раз,
Они ехали до тех пор, пока солнце не коснулось верхушек деревьев и отдаленный вой волчьей песни не донесся до них сквозь деревья. Луваен подсчитала, что если они продолжат в том же темпе, то доберутся до Кетах-Тор к полудню следующего дня. Если заклинание Эмброуза все еще работает. Если нет, то она проведет почти неделю в отвратительной компании Джименина. Часть ее надеялась, что чары рассеялись. Конечно, к тому времени те, кто находится в замке, будут знать, что к их двери направляются враги, и примут меры предосторожности, а именно уведут Циннию подальше от опасности.
Унылая поляна, очень похожая на ту, на которой она проснулась ранним утром, стала их временным лагерем. Луваен приняла еще одну чашку воды, но отказалась от черствого хлеба, который ей сунул один из людей Джименина. Ее желудок скрутило при мысли о еде, а челюсть заныла при мысли о том, чтобы жевать что-то более жесткое, чем каша.
— Тебе нужно что-нибудь съесть, дочь, — Мерсер сидел рядом: слишком далеко, чтобы она могла дотронуться, но достаточно близко, чтобы он мог тихо говорить с ней.
— Я не голодна, папа. Кроме того, я бы не стала доверять ничему, что дал мне Джименин или ему подобные. Я удивлена, что еще не умерла от выпитой воды.
— Как ты себя чувствуешь?
Как будто она проехала, привязанная к копытам лошади Джименина, а не сидела на ее спине. Напряженное выражение лица отца остановило ее от перечисления множества жалоб. Она пожала плечами:
— Я не буду устраивать пляски с барабанами в ближайшие несколько дней.
— Я же говорил, тебе не следовало возвращаться в Монтебланко.
Она вздохнула:
— Знаю, но мы здесь и должны сделать все возможное, что остаться в живых так долго, чтобы я смогла вырезать сердце этой жабы своим кухонным ножом.
Как будто услышав ее угрозу, жаба неторопливо прошла через лагерь с зеркалом в руке туда, где она сидела, привязанная к столбу, который один из мужчин вбил в землю. Он что-то бросил в нее. Оно ударилось о ее плечо, отскочило и пьяно покатилось к ее ноге — яблоко, красное и блестящее. Воспаленный рот Луваен наполнился слюной при виде этого зрелища, хотя ее зубы предупреждающе стучали. Она перевела пустой взгляд на своего похитителя.
— Чего ты хочешь?
Джименин указал на яблоко:
— Знаешь, они неплохие. Прямо из погреба твоей соседки.
— Украли, без сомнения.
Он пожал плечами:
— Она не будет скучать по ним, — он поднес к ней зеркало, заставив ее прищуриться от солнечных бликов на стекле. — Мне нужно ее увидеть. Призови ее.
Ее ужасное отражение смотрело на нее в ответ: подбитый глаз, распухшее лицо, разбитая губа. Ее пальцы чесались от желания вырвать зеркало у него из рук и разбить стекло на тысячу осколков. Однако Джименин был осторожен и держал его подальше от нее.