Ultraфиолет (сборник)
Шрифт:
Игра ее заворожила меня: она швыряла фишки так, что казалось – она сбрасывает непрофильные активы своей жизни, которая формально уже закончилась.
Я видел, как играют русские в разных казино мира, на стол летели сотни тысяч, но и они при этом нервничали и вспоминали свое небогатое прошлое в Симферополе. Старушка всегда была в порядке, и ее броски, заработанные не одним поколением семьи, доставляли ей только радость. Казалось, что каждая проигранная картина или предмет из родового гнезда доставляет ей освобождение от мучительной боли, которое ей нужно купить.
Держалась она превосходно: пила, курила, кокетничала
Через час я решил, что мой час пришел, и поставил все свои командировочные на ее цифры. Шарик упал не туда, и я понял: чтобы выиграть, надо прожить ее жизнь, а она у каждого своя.
Слава Богу, я ушел из казино на своих ногах и стал думать о встрече с европейским читателем – так я себе придумал, что этот диалог возможен, наивный и простодушный человек.
Европейский читатель в лице трех немецких студенток прошел мимо моих книжек, но нашелся Сева, бывший соотечественник – милейший человек, живший на проспекте Мира в доме, где был магазин «Вологодское масло», бывший замдиректора проектного НИИ, теннисист, уехавший за сыном на тучные рейнские нивы.
Он прибился к русскому стенду на ярмарке три года назад, когда вышел на пенсию, – ему там было интересно. Интеллигентный москвич, скучающий по атмосфере, которую потерял и в Германии не приобрел. Его соседи, турки и казахстанские немцы, не понимали его немецкий и русский тоже. Он помогал на стенде чем мог: что-то переводил, наливал вино гостям и разговаривал со всеми, набираясь впечатлений до следующего года.
На стенде никто сидеть не хотел, а люди иногда заходили, и Сева их принимал, слушал их предложения об издании их книг, никому не отказывал, угощал вином, проявлял внимание и жуткую заинтересованность.
В первый же день пришел серьезный немецкий профессор с книгой о поэзии Серебряного века. Сева его внимательно выслушал, поблагодарил, но сделал замечания по качеству фотографий – он на досуге фотографировал и толк в этом понимал. В молодости он снял столько детских садов, что его экспертиза стоила весомо. Профессор ушел окрыленный и обещал с фотографиями поработать.
После обеда пришли тайцы с проектом увесистого тома «Энциклопедия Камасутры» – люди пролетели десять тысяч километров и встретили Севу для решения цивилизационного диалога двух культур. Сева посмотрел книгу и не одобрил – у нас христианская страна, нам этого не надо, но чаю налил и тепло попрощался.
Тайцы ушли посрамленные и утвердились в загадочности русской души и Севы, который стоял неприступно за нашу нравственность на дальних подступах от родных границ.
Вторым моим читателем в Европе стал таксист-афганец, бывший заместитель министра здравоохранения Афганистана, выпускник Пятигорского мединститута, с русской женой из Ставрополя, живущий в Висбадене.
Он вез меня во Франкфурт на прием для западных издателей. Пока я пил в шикарном ресторане с незнакомыми людьми, он читал; когда я, пьяный, через три часа упал на заднее сиденье, он сказал, что даст мне скидку в пятьдесят процентов за историю о том, как я потерял девственность и заработал нехорошую болезнь. В его жизни, видимо, что-то такое тоже случилось, – это был мой первый гонорар за границей.
Сева
Презентация российского стенда Севе не понравилась, шампанского было мало, водку давали только работникам консульства, а бутерброды с икрой были такие крохотные, что ныряли прямо в кишечник, не давая никакого наслаждения органам осязания.
У украинцев было лучше – книг меньше, а водки и сала хоть залейся. Удивили его грузины: много вина, фруктов, танцы с кинжалами и стенд в стиле хай-тек.
Я представлял Севу своим вице-президентом по Западной Европе, и на курдском стенде ему подарили серебряный кубок и обещали издать меня на курдском языке после обретения ими государственности.
До стендов англосаксов мы не дошли – далеко нам до них было, да и толку большого в этом не было. Одна девушка из издательства «Радуга» принесла книжку из их павильона под названием «Потерянные мальчики», с фотографиями суворовцев, занимающихся сексом друг с другом, – вот и все, что их интересует о нашей с вами жизни. Вот такой получился диалог культур.
Назад в аэропорт меня вез иранец двадцати пяти лет, живущий в Германии. Он спросил меня, как там Путин, а я не знал, что ему ответить. Он сказал мне, что ему не нравится Ахмадинежад, а я опять не знал, что сказать. В конце путешествия он подвел итог и сказал, что деньги и дом у него есть, но жизнь – хуйня, скучает по Тегерану. Я переспросил его, не ошибся ли по поводу его оценки собственной жизни. Он подтвердил и добавил: «Хуйня и говно», – этим словам его научил мой афганец, хозяин его такси. Так завершилось мое путешествие в Европу. Путь на Запад нам лежит через Восток – это аксиома.
Лучшее платье – молодость
Алевтине в пятьдесят показалось, что мужчины перестали раздевать ее взглядами. По правде, без бонусов они перестали раздевать ее и в реальной жизни – что-то случилось, видимо, сбился прицел. Ее дичь перестала манить охотников, и они стали стрелять по тарелочкам, на которых лежали свежие тушки из «поколения некст».
Она не была готова к этому, все было при ней: рост, вес, импланты и устойчивое материальное положение – все в норме, но рука опытного таксидермиста уже чувствуется на расстоянии. Она стала замечать, что в общественных местах с первых минут появления – шок! – какая яркая, вкусная, шикарная баба, но потом напряжение пропадает, если рядом в кадре появляются молодые, плохо воспитанные, с дурным вкусом и вульгарным маникюром девушки (не лакшери, как говорили в ее окружении). У них ничего нет, кроме сияющих глаз и паспортных данных, где маленькие цифры возраста блистают, как караты такого размера, как камни у Алевтины.
Года не кольца, их не снимешь, не положишь в сейф, чтобы не украли, – кому они нужны! Чем больше колец, тем старше вишня, нельзя давать валить вишню, нужно украшать крону, лелеять корни, которые начинают сохнуть. Не дать свалить себя ветру и зною, а то вишня упадет и ее спилят, посчитают кольца, и она станет дровами для чужого костра: эволюция – ё. т. мать. Вспомнила, сколько она вломила в стволовые клетки, не щадя своего живота для инъекций, ствол гибче не стал, хорошо, что хвост не вырос…