Ultraфиолет (сборник)
Шрифт:
Мама умерла весной, а летом папа привел в дом эту женщину, она выбросила из шкафов все мамины платья, а папа убрал фотографии, и оказалось, что как бы мамы не было.
Лукианов жил с ними, сжав зубы, не прощая папе счастливого смеха на завтраке и в спальне. Он ненавидел его новую жену и не скрывал этого, она тоже не очень скрывала свое стойкое желание отправить его в интернат, чтобы его духу в доме не было.
Интернат был хороший, для детей разведчиков, выполняющих долг. Лукианов жил там не выезжая, остальные дети в выходные ездили домой, но он не ездил, не хотел видеть рожи этой бабы и папочки, вилявшего хвостом перед этой сучкой.
Перед выпускным
Потом загудела сирена «скорой» и в подъезд вбежали врачи с баллоном кислорода и какими-то чемоданами, они вошли в квартиру, где он раньше жил, и вскоре вышли, потные и равнодушные, один толстый, видимо врач, сказал:
– На хера вызывать к покойнику! Ну что за люди?
Лукианов заплакал и понял, что он совсем один остался на этом свете, а папа, которого он терзал все эти три года, умер, и он больше никогда его не увидит. Он вошел в квартиру. В комнате сидел враг – бывшая жена посмотрела на него и заплакала. В этот момент он простил ее, и они заплакали вместе.
Потом была какая-то суета, появлялись люди, они шептались, уходили, отец лежал в спальне, и мальчик никак не мог заставить себя туда зайти.
К вечеру в квартире стоял гроб. В нем лежал непохожий и чужой мужик, совсем не тот, которого любил мальчик. К ночи в квартире остались вдвоем только мальчик и женщина, разрушившая его мир. Она сидела вся в черном возле стола и пила что-то из высокого стакана.
Верхние и нижние
Сергееву нужно было идти на панихиду, умер значительный человек: не друг, не начальник, не знакомый. Покойнику и при жизни было все равно, придет ли Сергеев к нему на похороны. На день рождения он Сергеева не приглашал, тот в список не помещался, а на панихиду не зовут – надо идти по зову сердца.
Сердце с утра молчало. Сергеев не любил похорон, сторонился, не любил фальшивое сочувствие и притворные слезы десятой воды на киселе, всех этих знакомых, слетающихся себя показать ослепшим от слез родным: мы здесь. А особенно не любил венки: «Такому-то от группы товарищей», и разговоры на панихиде о своих делах, и взгляды – а не пришла ли любовница, тварь бесстыжая, когда законная убивается?!
Подъезжающие лакированные железные саркофаги выгружали значительных людей. Челядь несла огромные венки, сами они шли загорелые и ничего в руках не несли – у них давно не было пальто и шапок. Какая пора года на дворе, их не беспокоило, они всегда могли оказаться зимой в лете и наоборот. Они заходили в ритуальный зал, быстро проходили около деревянного саркофага и думали: «Слава Богу, не я». Выражали скорбно соболезнование и выходили на свежий воздух, где начиналось самое главное: встречи с объятиями и поцелуями, с разговорами, не имеющими отношения к усопшему.
Сергеев не раз видел это и быстро прошел через скорбный зал, мимолетно посмотрел в сторону гроба и услышал в толпе две банальные сентенции: «Как хорошо выглядит покойник» и «Какого человека потеряли, мог бы жить и жить». Родственники, единственные люди, по-настоящему страдающие и потерявшие близкого, никого не видят и не слышат, и эти слова, абсолютно пустые и пошлые, только дополнительно их терзают.
На улице все стояли и ждали начала панихиды, но Сергеев ждать не стал – пошел в сторону метро, подальше от места, где одним уже все равно, а других мучает
Сергеев в списке наследников оказаться не рассчитывал и пошел своей дорогой, грустно посетовав сам себе: человек ушел не старый, совсем не плохой, но так вышло, судьба и деньги здесь ни при чем.
В метро он растерялся еще перед кассой – не знал, сколько стоит билет. Женщина в окошке, из бывших инженеров, вынужденная работать, чтобы добавить к пенсии немного денег, сказала ему:
– А я могу вас обмануть, если вы не знаете цену.
Сергеев посмотрел на нее и понял, что никого она не сможет обмануть, даже если захочет. Она была ему ровесницей и здесь, внизу, она оказалась по воле судьбы, но никого не винит, живет, как в фильме своей молодости, где песня говорила ей: «Осень жизни, как и осень года, надо благодарно принимать». Вот она и принимала. А Сергеев не принимал: наверху надо бороться, и он еще пытается обмануть осень и очень боится зимы.
Под землей мир оказался абсолютно другим, все были в шапках и теплой одежде, у всех были сумки, рюкзаки и баулы, на ногах у всех обувь для преодоления препятствий, непогоды, кое-кто носил ботинки как средство самозащиты или нападения.
Все нижние носили все с собой, не рискуя оставить в своих домах, кто-то опасался, что не найдет по приходе домой своего имущества, некоторые просто не имели места, где это можно было оставить.
Они все были бледные, усталые, никто не смотрел по сторонам, не пытался изучать попутчиков, только контрольные взгляды на входящих и выходящих по поводу сохранности имущества. У молодых в ушах играла музыка, своих мыслей не хватало, а музыка заполняла вакуум и объясняла, как жить на простом примере исполнителей, которые знают и дают в текстах немудреные советы типа «напитки покрепче, слова покороче».
Загорелые лица в метро тоже были, их загар был природный, они прятали от всех глаза, боялись милиции и граждан за свой неместный вид и желание заработать копейку. Ими брезговали, иногда били, реже убивали, но не любили одинаково и нижние, и верхние.
Сергеев ехал далеко и пытался для быстрого перемещения во времени обозреть окрестности нижнего мира, проникнуть в него, ощутить, каково быть нижним в параллельном мире.
Наверху существуют мифы о том, что внизу много страшного и непонятного: какие-то мутанты и крысы в человеческий рост гуляют под землей, не соблюдая правил человеческого общежития, какие-то диггеры вещают наверху, что внизу все скоро провалится. Куда может провалиться низ, было непонятно, но они пугали, показывали свои сюжеты о параллельных ветках, где властвуют иные силы, где бьются нижние с глубокими, пытающимися захватить верх низа, а потом вырваться наверх и захватить низ верха, а потом – страшно подумать – и самый верх, весь такой полированный и лакированный. Страха нагоняли нижние на верхних, а реально все, на взгляд Сергеева, не в час пик выглядело сонно и безмятежно.
Двадцать лет назад Сергеев вышел из метро и пересел в авто. Жизнь его стала другой – сначала он перестал носить шапку и очень обрадовался. В школе когда-то у него сорвали шапку, купленную дедушкой – ветераном труда по талону райкома партии. Шапку сначала поносил дед, потом папа Сергеева, а когда Сергеев достиг половой зрелости, шапка из ондатры перешла к нему, как тиара римского папы. Он гордо проносил ее две недели, а потом около музыкальной школы ее сорвали у него какие-то нехорошие люди из района, где шапок совсем не было – только вязаные головные уборы типа «петушок» или – более позорное название – типа «гондон».