Ultraфиолет (сборник)

Зеленогорский Валерий Владимирович

Пьяный Череп-1 говорил Алексу: мы отдадим пушку, он нас завалит, не, так не пойдет.

Потом договорились на пушку без патронов. Алекс доходчиво объяснял новым друзьям, что он не сможет сдать пистолет без обоймы, его спросят: а куда ты дел патроны?

Долго терли эту тему и договорились: они уйдут, положат все в почтовый ящик, а ключ отдадут наркоше, он потом откроет, и все будет путем.

Расцеловались на прощание с Черепами. С Отъехавшей Башкой Алекс не пожелал, вспомнил «Желтые страницы», выбившие из его головы все адреса и явки.

Попрощались

и разошлись.

Алекс зашел в комнату смертников, они лежали тихо и ждали…

Алекс понял, что надо что-то сказать, и он сказал:

– Мы все жертвы несчастного случая, так сошлись звезды, наступил час избавления, запомните этот день и благодарите меня. Я страдал за вас, я выведу вас из этой долины смерти, я ваш Моисей.

Он всех развязал, начался вой, Коля дернулся на него, но пушка мента его остановила.

Через полчаса все уползли, мент поблагодарил его за заботу и обещал, что Колю образумит, заяву никто не написал, но еще несколько лет приходилось разбираться с обманутыми клиентами обменного пункта, его пришлось закрыть как потерявшего доверие вкладчиков.

Прошло десять лет…

В Монако, на площади перед казино, стоял шикарный «мерс-стрейч» с московскими номерами, из отеля «Де Пари» вышли четверо спортивных и элегантных мужчин, в руках у них было по стальному чемоданчику, что в них было, угадать было нетрудно.

Они успешно кинули нигерийцев на партию кровавых алмазов, Алекс шел впереди со старшим Черепом, вместо синих перстней у него на каждом пальце был перстень по два карата.

Они сели в машину и через час вылетели из Ниццы в Петербург.

Один день Сергеева, или Бремя белого человека

Сутра день не задался; сын Гоша за чаем сообщил новость: сегодня придет знакомиться его девушка, русская афроамериканка (это он сказал, слегка смутившись).

Сергеев был человеком культурным, широких взглядов, всегда осуждал расизм, но внуки черного цвета – это уже ту мач.

Солнечное настроение субботнего утра сменилось на грозовое черное, новость от сыночка остудила чай и горячую голову Сергеева, день обещал сюрпризы.

На вопрошающий взгляд сына ответа не нашлось, пришлось промолчать, чтобы не сказать лишнего. Надо взять паузу, подумал Сергеев и ушел к себе.

Сам Сергеев был чистокровным русским с легкими атомами татарской и цыганской крови: на старых фотографиях на даче он видел своих предков, некоторые смущали излишней чернявостью и профилями не совсем курносыми, – но в целом москвич без предрассудков.

Первая жена Сергеева была некоренной национальности, предки ее, дальние родственники царя Давида, любили Сергеева как родного и даже при нем говорили, что он хоть и русский, но человек неплохой, хотя их девочка могла бы быть и поумнее.

Девочка через пять лет услышала голос предков и съехала на историческую родину с группой родственников. Сергеева тоже звали, но он себя не представлял на Земле обетованной и остался на Остоженке, в квартире тестя-профессора,

Давида Лазаревича. С бывшей женой дружил и зла на нее не держал, слава Богу, детей у них не случилось.

Вторая жена оказалась нормальной, все в роду у нее были Иваны да Степаны, дети тоже получились цвета спелой соломы, жена оказалась честной и немножко богатой, папа ее служил по алмазам и жил за границей больше, чем на Родине, но патриотом был замечательным, лаптей не носил, однако крестился, несмотря на партбилет.

Бабушка жены, женщина советская, всю жизнь по профсоюзной линии работала, елкой в Кремле руководила, так всю жизнь хороводы водила, со сталинских времен до перестройки, власть любила больше мужа, который бросил ее после войны и с санитаркой в Сочи уехал строить новую жизнь.

Бабушка его простила, больше замуж не вышла, пару лет жила с Дедом Морозом из Малого театра, пока он Ленина играть не стал, пришлось уступить Советской власти любовника, а что сделаешь? Власть – она от Бога, сокрушалась профсоюзная активистка, ныне староста прихода церкви на Софийской набережной.

Вот в такой благородной семье жил Сергеев и гордился самим собой.

В тот злополучный день Сергеев запланировал обед в загородном клубе с другом и его семьей, все честь по чести, пришлось и семью девушки сыночка пригласить, мы же не звери, интеллигентные люди всегда выход найдут, даже если вход не запланирован.

Клуб считался пафосным, с катерами, яхтами и развлечениями на берегу, типа баня, ресторан и пальмы с бассейнами, эдакое Майами на Пироговском водохранилище.

Члены клуба – все люди знатные, все с положением, шваль туда не пускали, охрана строгая, все ветераны горячих точек.

Ехали на трех машинах, все с водителями, чтобы выпить на свежем воздухе под пальмами у речной глади. Погода в тот день на удивление соответствовала прогнозу – солнечно и ясно, несмотря на выражение лица главного метеоролога, который всегда был с постной рожей, что бы ни предсказал, всегда недоволен, казалось, глядя на него, либо болеет, либо зарплата маленькая. Приехали на КПП колонной, первая машина с Сергеевым вопросов не вызвала, и шлагбаум приветственно отдал честь. Во второй ехали невеста с папой Джошуа Ивановичем, рожденным в Камеруне, выпускником Лумумбы, ныне хозяином частной клиники и его женой, костромской мещанкой, постоянно неработающей по воле мужа; дочь оливкового цвета с курносым носом дополняла это интернациональное трио.

Начальник охраны подошел к их «лексусу» и внимательно посмотрел на Джошуа Ивановича, по рации сказал невидимому фейсконтрольщику: «Тут черный». Невидимый уточнил: «Зверь?»

– Нет, – ответил охранник, – просто черный, в смысле цвета.

– А остальные?

– Баба белая, девочка микстовая, – уточнил проверяющий.

Сергееву стало неудобно перед гостями, он решил прекратить опыты охраны по евгенике и сказал:

– Это мои гости.

Охранник еще раз запросил «добро», видимо, получил ответ и открыл шлагбаум.