Ультрафен
Шрифт:
– Да нет же!.. Доктор, голубчик, дай трубку, дыхну. У меня сердце больное, мне вообще пить нельзя. Мне худо было, вот я и прилёг на скамеечке, уснул.
Медбрат посмотрел оценивающе на одутловатое, отмеченное печатью недуга лицо пациента, в его глазах промелькнуло намерение проверить посетителя, он даже отложил карты, но начальник медвытрезвителя имел свой внутренний прибор, который ставил диагноз безошибочный, натренированный за долгие годы службы на вверенном объекте. Диагноз он ставил точный и окончательный.
– Са вчерашнева ешо не одыбал. Не
И медбрат осел.
– Да товарищ старший лейтенант! Да посмотрите вы! Да не пьян я! Не пьяный!..
– Заткнись!
Мизинцев услужливо спросил:
– Может записать в журнал?
– Потом запишу. У меня очко! У тя сколь?
– Семнадцать, – ответил Глотко.
Бахашкин, самодовольный, с ленивой ухмылкой стал собирать выигранные деньги.
Саша заученными движениями рук ловко расстегнул и выдернул из брюк посетителя ремень и бросил его на стойку перегородки.
– Скидай штаны! Рубаху! Ну!
– Нет, да вы что здесь?.. Совсем оскотинились? Человеческого языка не понимаете? Да я…
– Сашька, да успокой ты ево! – недовольно проговорил Шалыч.
Посетитель ойкнул и задохнулся от сильного удара по боку. Согнулся и, чтобы не упасть, одной рукой ухватился за перегородку, другой за грудь, медленно опуская её на бок на ушибленное место. Он выдал стонущие звуки, которые Шалыч понял по-своему.
– Он, однаха, нарыгат здеся. Давай, помоги Сашьке, – толкнул он Мизинцева.
Младший сержант проворно выскочил из-за перегородки. Они вдвоём стащили с обмякшего посетителя одежду и в одних трусах поволокли в душевую кабинку. У двери мужчина, ещё пытаясь сопротивляться, упёрся рукой в косяк, но новый удар по боку, ослабил его усилия. Он стал оседать на пороге.
Два молодца подхватили обессиленное тело и затащили в кабинку. Без особых церемоний опустили его на решётку на полу и для убедительности, чтобы не представлял всяк сюда вошедший, медвытрезвитель раем, Саша отвесил посетителю под зад приварок от сапога сорок третьего размера. Глаза Саши были злые, лицо выражало крайнюю степень недовольства – бедных посетителей он не уважал.
Саша последним вышел из кабинки, закрыл на задвижку дверь и, не глядя на сборку смесителя воды, находящуюся между дверями кабинками, открыл воду, быстро вращая штурвальчик вентиля. В кабинке зашумела вода из рассеивателя.
Сержанты вернулись в дежурку, и игра продолжилась вчетвером.
Какое-то время из душевой доносились возгласы, зов о помощи, стоны. На что Шалыч заметил:
– Ишь как забрало, однахо!
Потом всё стихло.
Сотрудники увлеченно играли, вскрикивали, матерились. И чаще всего слышался взрывной голос Саши. Ему фартило. Служба шла, денежки капали.
А тем временем по помещению расползался туман. Он был насыщен влагой, прилипал к стенам, к окнам, к потолку, конденсировался и выходил в открытую дверь на улицу. Окно в дежурке постепенно помутнело, чего не сразу смогли заметить игроки, ибо азарт хоть и широко раскрывает глаза, но в них свой алчный свет.
Первым внимание
– Ой! Капает… Кажется, дождь начинается!
– Из-под носа у тя капит, – усмехнулся меланхолично Бахашкин и поднял глаза от стола. – Ох, ты ё..!
Какое-то время всех сковала общая неподвижность, непонимание сути происходящего. Но первым в движение пришёл Саша. Он сорвался с места и, изрыгивая ругательства на русском и татарском языках, скрылся в пару, в глубине помещения.
Душ стих. И оттуда, из душевой, послышались ещё более громкие вопли, Сашина матерщина.
– Суки-и!.. Чё мы на-де-ла-ли!.. – это был рёв отчаянной души.
Крик привёл в движение игроков. И все бросились к источнику его извержения.
Первым в кабинку вбежал Бахашкин. Переломившись пополам, приседая под паром, стал разглядывать то, что могло так не то напугать, не то удивить Сашу, – а он парень на редкость толстокожий. Наша школа. И то, что увидел Шалыч, его заставило потерять самообладание.
– Однаха, бляха, он скипел! Ай-яй, сварился, бляха! – Шалыч хотел было встать на четвереньки, чтобы получше разглядеть лежащего на решетке человека, но обжёг руки и колени о кафель пола. – Ай-ой! Однаха, горячо!
– Ага, – поддакнул Мизинцев, вбежавший следом и стирая с лица пот или влагу от пара.
Пар от кафеля курился, но видно было, что человек, лежащий на нём, был мёртв. Кожа на его ногах полопалась, и белело сваренное мясо.
– Скипел!.. Савсем сварился!.. – стонал Бахашкин.
И Вася участливо поддакивал ему в тон, присев на корточки. Чувствуя, как самого пронимает жуть и подпирает тошнота.
Бахашкин в недоумении обернулся на товарища, поморгал глазками, смаргивая с них не то пар, не то слезы, и вдруг ударил кулаком по участливой физиономии. Из кабинки раздались крик, возня и ругань Шалыча.
– Ты включил горячий кран, да?!. Ты, ублюдка русская!.. Убью, однаха!
Медбрат, выскочивший из дежурки последним, тут же потерял из вида своих товарищей. В то же время, к выходной двери на улицу, от кабинки метнулся Саша. Он хотел было перепрыгнуть кушетку, стоявшую посередине зала, на которой обслуживались клиенты совершенно не дееспособные, ломающиеся на десятки составных частей, но, зацепив за край, опрокинул её, едва сам не упал и не зашибся о кирпичный угол дверного косяка.
В этот момент на пути падения кушетки возник Глотко. Напуганный трагическим предчувствием и промелькнувшей в пару тенью Саши, он не распознал движения топчана, и топчан, как гильотина, опустился на ноги медбрата. Это вызвало ещё больший рёв в гулком помещении медвытрезвителя.
– О, шоб ты обкакавси! О, шоб тоби очи повылазылы! Ты ж мени усе ноги переполомав…
Но Саша его проклятия не слышал, да и было ему не до них. Он метался по двору медвытрезвителя и там клял себя.
– Как?!. Как я мог ошибиться? Как я мог включить горячую воду? Ну, м.....к, анан сагаям! Сварил мужика! Что будет?!.