Улица Марата
Шрифт:
— Она спиздила у меня две фотографии! Я показывал ей фотографии, а затем не досчитался двух, — бушевал Вольф.
— Ты заплатил ей денег?
— Нет, а что?
— Я думаю, она этого ожидала за двухчасовой приватный концерт.
Или же ты полагаешь, она сделала это ради собственного удовольствия?
Это была встреча чувствительной петербурженки с западным эгоманом. Между тем, с каждым днем мы опускались все ниже, стремительно теряя остатки человеческого облика. Но нам это нравилось. От предложения Наташи сходить в баню мы отказались. На
7. НЕРВНЫЙ ПУТЬ НА ВАРШАВУ
В день нашего предстоящего отъезда нам встретился Флориан во дворе Пушкинской. Он стоял там в своем задрипанном пальто, греясь на солнце. Мы пошли дернуть пивка к одному из ближайших киосков.
Он поинтересовался нашей переводчицей, полюбопытствовав, когда она придет, ведь у нас было запланировано интервью с Петром Охтой. Обитатели Пушкинской проявляли ко мне уважуху. Все знали дату нашего отбытия — в понедельник. Времени оставалось в обрез.
— В три часа, — отвечал я. — Она придет в три.
Она действительно появилась вовремя. Мы планировали интервью раньше, но она приболела. Ее звали Виктория Попова, она была питерской поэтессой, изучавшей евритмию в Вене. В связи с этим она была на понтах, строя из себя хуй знает что.
В России общество однородно, не то, что на Западе. В результате коммунистической революции происходило планомерное нивелирование личности, различия между бюргерами и пролетами оказались стертыми. Каждый, кто мог хоть как-то выделиться из толпы, гордился этим.
Мы поперлись на вернисаж одного из художников с Пушкинской в близлежащий отель «Невский Палас», построенный совместно австрийцами и русскими. Он рисовал кичовые картинки голых юношей, подражая Густаву Климту. На стенах отеля висели стилизованные под старину портреты царя, придворных дам и офицеров. Все это плохо стыковалось одно с другим. На вернисаже не кормили и не наливали.
Я включил диктофон и раскрыл записную книжку с вопросами. Они касались жизни Пушкинской и ее насельников. Мы знали, что художники не получали никакой поддержки от местных властей, лишь изредка довольствуясь подачками с Запада. Об этом я хотел знать подробно. Но Петр желал, чтобы я спрашивал его только о его творчестве. Тогда я поручил сформулировать эти вопросы Вольфу, поскольку он в какой-то мере сам был художником. Но Охта требовал все новых и новых вопросов.
Вольфа же интересовало совершенно иное.
— Надо послать гонца за бухлом, — сказал он. — Я уже дал Илоне с Костей 20 баксов, добавь еще, Гюнтер!
Я нехотя отстегнул Илоне пятьдесят тысяч рублей. Через десять минут она вернулась с водкой, пивом и чипсами. Вольф пытался подкатить яйца к переводчице. Он записал ее венские координаты и договорился о встрече.
Какой-то художник доябывался ко мне, желая показать мне свои работы. Я ответил, что уезжаю, но обязательно вернусь. Флориан хотел завести нас в комнату Джона Леннона, которую оформил Охта, однако я отказался. Джон Леннон меня не интересовал.
— Дела закончены, можно валить, — сказал я.
— А ты уверен, что сегодня еще есть поезда? — вопросил Вольф.
— Если нет сегодня, тогда уедем завтра. Давай попросим Костю или Андрея сходить с нами на Варшавский вокзал и помочь нам купить билеты.
Нам требовалась помощь аборигенов. Попасть из Питера в Вену было не просто. Нужно было хуярить с пересадками. Самым удобным был путь через украинский Ужгород и Братиславу, от которой до Вены оставалось всего полсотни километров. Но для Украины нам нужны были визы, бегать за которыми уже не хотелось. Поэтому мы выбрали другой вариант. Нам предстояла дорога через Белоруссию, Польшу и Чехию. Это было опасно. Самой проблемной считалась Варшава.
Ни в коем случае мы не хотели оказаться на вокзале этого города. Рассказы о Варшаве были чудовищными. Вельма рассказывала историю об одном русском поезде, пассажиры которого подверглись нападению вооруженных грабителей.
— Я думаю, они работают вместе с полицией, — утверждала она.
Еще один случай я вычитал в венской бульварной газете. Два австрийских бизнесмена были ограблены и убиты в Варшаве. Возможно, они хвастались своими бабками, что на Востоке может иметь роковые последствия. Я слышал об одном магазине, в котором обворованные туристы могли выкупать свои вещи. Полиция закрывала на это глаза.
Наташа говорила, что дорогу между Питером и Варшавой контролируют польские преступные группировки. Однажды в поезде они угрожали револьвером Андрею, но, не обнаружив у него денег, оставили его в покое. Но затем его отымели в Германии немецкие бауэры, почти ничего не заплатив за месяц работы.
Мы были готовы ко всему. Мы попрятали деньги, куда было возможно. Когда мы ехали сюда, я, перебрав водки и пива, обоссался во сне, в результате часть долларов сильно пострадала. Их никто не менял, они светились в ультрафиолете.
Мои обоссанные доллары мне частично удалось поменять в филиале австрийского банка в Москве, но с большими потерями. Об этой возможности мне сказали в австрийском посольстве.
Вольф делал запасы пива в дорогу. Поезд долго ехал по городу, затем за окном замелькали деревни и деревья. Ландшафт был однообразным. Судя по вокзалу, Минск был невъебенно красивым городом. Мы даже думали сделать в нем остановку, чтобы сходить в украинское посольство за визами. От Питера до Минска было почти 1000 километров.
— А на карте они находятся рядом друг с другом, — заметил Вольф.
— Дурак, все относительно — карта Австрии выглядит на стене не больше карты России.
В Бресте была граница. Город с таким же названием есть и во Франции. Белорусские погранцы тщательно проверили наш багаж. Когда же они увидели картину, которую Петр Охта по дешевке втюхал Вольфу, они прихуели. На картине, как и на всех произведениях Охты, было что-то написано.
— Ты знаешь, что это значит? — спросил я у Вольфа.