Улица Марата
Шрифт:
— Для западного человека Новосибирск гораздо интересней Питера.
Там творятся самые мрачные беспределы, там беспросветно бухают и больше ничего другого не делают, потому что на все другое уже не хватает времени.
При этом Елена уехала на поезде, а не на самолете, летать на котором я боялся. Два с половиной дня по бескрайним просторам Сибири, а затем отдых с ней и ее дочуркой на берегу великой Оби. Я отказался от всего этого как последний поц.
— Ты бы защитил ее на обратном пути в Москву, когда она будет возвращаться с деньгами от проданной квартиры, —
Елена опасалась, что на нее может напасть чеченская мафия. Я уже знал, что русские во всем обвиняют чеченов. Генерал Лебедь мог бы положить конец чеченскому конфликту, но ему вряд ли дадут это сделать, потому что в российской верхушке не любят талантливых и конструктивных людей.
Мы подкатили к Питеру солнечным утром. Вельма решительно отнекивалась от навязчивых предложений стаи бомбил и таксеров, предлагавших свои услуги прибывающим из Москвы пассажирам. Она жила почти рядом. Однако наш багаж был ужасно тяжелым. В этот раз я взял с собой военный рюкзак, который оказался теперь набитым манускриптами и книгами. Я ощущал себя литературным генералом.
В квартире Вельмы на улице Марата нас встретил сосущий бутылку пива рыжеволосый мерзавец, представившийся художником. Он включился, словно магнитофон, и пропиздел целый час. В итоге он предложил отдать мне свой ключ от квартиры, полагая, что он мне понадобится. Но Вельма сказала, что в этом нет необходимости.
Таким образом, на все десять дней моего пребывания в Питере я остался без ключа. Это была катастрофа. Зависнуть у Наташи я не мог, ее не было в городе. Она свалила на дачу, сдав квартиру таджикам с соседнего Кузнечного рынка. Это было логично, Наташе и ее пьющему мужу нужны были бабки.
Я думаю, что было большой ошибкой рассказать переводчице о том, как в Вене перед отъездом я забыл вынуть ключ из двери своей квартиры, и теперь опасался, что за время моего отсутствия ее могли обнести.
Моя паника передалась ей, и она не захотела давать мне доступ к своей петербургской квартире. Кроме того, она еще не забыла, как я устроил потоп в подмосковных ебенях, затопив картины художника. Она боялась доверять ключ распиздяю. С одной стороны это было понятно.
С другой стороны — нет. Ведь у нее ничего нельзя было спиздить или сломать. Все находилось в полуразрушенном запущенном состоянии, почти как на Пушкинской, кроме того, в квартире не имелось никаких ценных вещей. Наверно, мне нужно было поселиться в сквоте на Пушкинской. Я хорошо был знаком с Петром Охтой, одним из вождей художественной коммуны.
Я шел через двор, там ссала как раз какая-то баба, здесь это было в порядке вещей. Петр не удивился моему появлению. Мы пыхнули. Гриша-иконописец повел меня показывать свои картины. Уже семь лет он проживал здесь. Я был потрясен! Это был Рублев современности. Гриша надрывно кашлял. Он мог умереть здесь от голода и холода. Но деньги у него были. Приехавшие при мне фирмачи покупали у него иконы. Гриша явно ожидал от меня того же.
В России почему-то считали, что все иностранцы богаты. В Москве мне часто приходилось финансировать общее дело — бухло и жорево.
Время
В Питере было дохуя финнов, там для них все было дешево. Первый муж Наташи был скандинавом. Она показывала мне фотографии десятилетней давности — прекрасная русская девушка рядом с обезображенным карциномой пожилым шведом. На даче явно было кайфово.
В России Наташ как собак нерезаных. Здесь очень легко надыбать себе Наташу или Таню, в крайнем случае, Машу. Но для меня существовала только одна Наташа и только одна Таня.
Я нашел мост, по которому мы с Ольгой в прошлом году переходили Неву. Моя любовь к ней иссякла, ведь она не ответила ни на одно из моих писем, даже не поблагодарив за чешские трусы.
Неожиданно я столкнулся с ней на Пушкинской. Она стояла передо мной в коротеньком летнем платьице в зеленый горошек. Теперь мне нужно было искать хату для ебли. Ольга сказала мне, что я чересчур пьян и чтобы я был поосторожней с водкой. Вельмы не было дома, а у меня не было ключа. В подъезде я схватил Ольгу за волосы. О, если бы у меня была хата!
Мастерская Охты тоже была на замке. Я постучал в дверь еще одного художника, но его тоже не было дома. Дверь открыл его одноглазый сын, но мы не решились попросить его приютить нас на пару часов.
Однажды в своем ателье пьяный Петр Охта зажал меня в углу:
— You are very strong man, Gunther! You are very strong!
Он смотрел на меня страстно и проникновенно. Чего же он от меня хотел? Знаменитый Петр Охта, потрясший белорусских таможенников своей картиной с надписью — «Вся власть ублюдкам»! В тот вечер он повздорил со своим бой-фрэндом Флорианом. Этим все объяснялось…
Мы гуляли с Ольгой по улицам. Кто попадает на улицу Марата, того она пожирает. Ольга обратила внимание на красную сыпь у меня на запястье, появившуюся несколько недель назад и невыносимо зудевшую.
У французского революционера Марата тоже была болезнь кожи. Его убила любовница. Она перерезала ему глотку во время принятия им лечебных ванн.
Мы снова наведались к Вельме. Там по-прежнему никого не было, а, может быть, нам просто не хотели открывать дверь. В лифте пахло мочой. Потом я заснул на лавке. Последнее, что я запомнил — был сидевший напротив хмырь.
Проснувшись, я обнаружил, что у меня срезали сумку. Я обеднел на 50 немецких марок и 50.000 рублей. Также бесследно исчезли два ценных текста московского поэта и переводчика Владимира Микушевича. Исчезла и Ольга.
Мне захотелось бежать из Питера. Я отловил свою переводчицу и все ей высказал. Это было невыносимо — без своего ключа от квартиры я от нее полностью зависел. Я был почти бездомным, являясь легкой добычей для негодяев.
— О, улица Марата, это же помойка! Раньше она называлась улица Грязная. Здесь много опасных людей, — сказала вернувшаяся с дачи Наташа, когда я поведал ей о своих злоключениях.