Укрощенное сердце

Бекнел Рексанна

– Давай я попробую.

Ронуэн взяла щетку и атаковала засохшую грязь на подоле роскошного одеяния как личного врага.

– Очень хорошо, просто замечательно, – бормотала Джослин, по мере того как на месте грязного пятна появлялся шелковистый ворс.

Ронуэн улыбнулась и погладила рукой мягкую ткань, лежавшую у нее на коленях. Она уже три дня усердно обучалась ведению домашнего хозяйства и хорошим манерам. Эти три дня доставили удовольствие Джослин и заполнили некую пустоту в душе Ронуэн. Она сделала это не для того, чтобы понравиться Джослин, и даже не для того, чтобы заполнить

тянувшиеся бесконечно часы. Не думала она и о деле Риса и не собиралась своим примерным поведением усыпить бдительность англичан. Она работала для себя, ради своего будущего, которое представлялось ей весьма неопределенным. Ронуэн хотела приобрести навыки, которые пригодятся ей в какой-нибудь богатой семье, и не важно, будет эта семья английской или валлийской.

Она опять склонилась над бархатом, водя щеткой по пятну сначала в одном направлении, потом в другом. Освободившись из Роузклиффа, она покинет холмы, на которых прошло ее детство. Она много размышляла о будущем по ночам, лежа без сна в маленькой комнатке, которую ей выделили. В конце концов она приняла решение. Став свободной, она как-нибудь доберется до Ланголена, Бетсикоуда или любого другого относительно большого города и поищет там работу.

Ронуэн тяжело вздохнула, и ее рука со щеткой на мгновение замерла. Она будет совершенно одна, вдали от мира, который знает и любит. Но оставаться здесь у нее нет причин. У нее нет мужа, с которым можно построить дом, и даже на примете нет мужчины, который мог бы им стать.

– Ронуэн! – тихонько окликнула ее Джослин и положила руку на плечо подруги. – Что с тобой происходит?

Ронуэн вздрогнула и вернулась к работе.

– Просто я задумалась. Больше ничего. Посмотри, я хорошо почистила платье?

Джослин разгладила шелковистую ткань.

– Очень хорошо. Кроме того, у тебя получается хорошая пряжа, ароматизированные свечи и травяные сборы. Но, признаюсь, меня одолевает любопытство. Почему ты в последнее время перестала сопротивляться?

Ронуэн встала, отряхнула платье и начала аккуратно его сворачивать, в точности так, как ее учила Джослин, посыпая сушеной лавандой и расправляя складки. У нее не было повода лгать. Джослин вполне могла бы дать ей совет относительно поиска хорошего места.

– Я решила наняться на работу к какому-нибудь богатому человеку, – сказала Ронуэн. – То есть, – добавила она после паузы, – я сделаю это, когда Джаспер соизволит меня отпустить. А пока я нахожусь в Роузклиффе, самое разумное – научиться выполнять всевозможные хозяйственные работы.

Джослин кивнула.

– Что ж, это разумный план. Но как же быть с Джаспером? И с Рисом?

Ронуэн нахмурилась.

– Эти двое жаждут убить друг друга. Я не могу помешать неизбежному. Да и свидетелем этого быть не хочу.

Джослин некоторое время молчала, потом сделала знак служанкам, чтобы вышли из комнаты. Как только дверь за ними захлопнулась, Джослин заговорила:

– Джаспер поклялся, что не отпустит тебя, пока не поймает Риса. Тебе все равно придется стать свидетельницей их столкновения.

Ронуэн всплеснула руками.

– Ты хочешь, чтобы они встретились в бою? Хочешь, чтобы один из них оказался убитым?

– Конечно,

нет. Но к несчастью, они оба безумно упрямы и оба хотят тебя.

Ронуэн отвернулась и медленно направилась к высокому узкому окну.

– Но я не хочу ни Риса, ни Джаспера, – сказала она, надеясь, что ее голос прозвучал уверенно.

– Я вижу.

– Я имела в виду именно то, что сказала. Я не хочу ни одного из них. Они помешаны на мести, и каждый считает меня орудием, которое можно использовать против другого.

– Уверена, ты так не думаешь. Я точно знаю, что Джаспер видит в тебе далеко не одно только орудие мести.

– Ошибаешься. Он ведет себя так, словно меня вообще не существует. Он предпочел бы бросить меня в тюрьму, чем позволить свободно передвигаться по замку, как ты настаивала. Он меня ненавидит, – добавила она и с ужасом заметила, что ее голос предательски дрогнул.

Джослин тихо засмеялась.

– Уверяю тебя, Джаспер ни на минуту не забывает о твоем существовании. И если он ведет себя иначе, то вовсе не потому, что ненавидит тебя.

Слова подруги не утешали. Ронуэн опустила голову.

– Ты думаешь, что он хочет меня и не питает ко мне ненависти? Ошибаешься. Он хочет меня только из-за Риса. И ненавидит меня именно потому, что хочет.

Джослин громко расхохоталась. Ронуэн, мгновенно вскипев, повернулась к подруге.

– Значит, мои несчастья так тебя забавляют? Поверь, мне совсем не весело.

– Нет, не забавляют, – сдержав смех, проговорила Джослин. – Просто ты не понимаешь, что переживаешь муки любви…

– Нет!

– Так же как и Джаспер.

– Ничего подобного!

Джослин не стала слушать возражения и продолжила:

– Рождение любви очень похоже на рождение ребенка. Ей требуется время, чтобы вырасти, и на свет она появляется в муках.

– Насколько мне известно, – резко выпалила Ронуэн, – бывает, что женщины во время родов умирают.

Она снова повернулась к окну и мрачно уставилась на открывающийся перед ней прекрасный вид.

– Правда? – спросила Джослин, не переставая улыбаться. – Ты чувствуешь, что умрешь от любви, запертой в глубине твоего сердца?

Ронуэн ожесточенно помотала головой.

– Я не люблю его. Я просто терплю заточение и готовлюсь к тому дню, когда окажусь на свободе.

– Что ж, – после секундной заминки сказала Джослин. – Перед твоим уходом я напишу тебе рекомендательное письмо. Оно поможет устроиться на хорошую работу.

Об этом Ронуэн даже не подумала и благодарно улыбнулась подруге.

– Спасибо тебе. Только прошу, не рассказывай ему о моих планах. Пожалуйста.

– Джасперу?

Ронуэн кивнула.

– Пока я его заложница, он хозяин моей судьбы. Но когда я окажусь на свободе, моя жизнь будет принадлежать только мне. Он не должен знать о моих планах, они его не касаются.

– А если он захочет знать?

– Не захочет. Ты сейчас играешь роль свахи, Джослин, но это рискованная игра. И ничего, кроме боли, не принесет. Больше всего я боюсь, что их вечное противостояние завершится смертью одного из них. И я буду обречена до конца дней своих оплакивать одного и презирать другого.