Украли солнце

Успенская Татьяна

— Один превратился в мужика. И где он теперь?

— Ты помнишь, он сам выбрал открытую борьбу! Что можно было сделать? Он знал, на что шёл.

— Именно потому, что Джуль импульсивный, его надо подготовить прежде, чем включать в борьбу!

— Постараюсь подготовить, — сказал Адриан.

— Как он выглядит?

— Я не видел его пока, Кора скоро приведёт. Не волнуйся. Буду держать тебя в курсе. — И он отключился.

А она растерянно всё слушала гудки.

Сосало под ложечкой.

Она доверяла своей интуиции.

И никак не могла понять, что же сейчас произошло: почему Адриан не принял во внимание её просьбу? Не только в этом дело. Он был резок! И это совсем неожиданно. Отключив, наконец, телефон, обхватила себя за плечи и словно под ветром покачивалась.

Нарушилось что-то самое главное в её жизни. Болели плечи, болело внутри.

— Мама, скорее, плохо Учителю. Он без сознания.

Учитель скорчился, обе руки прижаты к животу.

— Что случилось? — испугалась она.

Жора ощупывал живот, Вера салфеткой стирала пот.

Дети топтались тут же.

— Учитель не умрёт, Жора?

— Спаси его!

Наконец Жора встал. Выбрался из толпы, поманил её.

— У него очень большая опухоль, — сказал растерянно.

— Откуда взялась?

— Помнишь, он сказал, ему саданули в живот, когда они спасали преподавателя?

— И все годы опухоль росла?

— Боюсь на себя принимать ответственность. Нужен Роберто. Надо срочно взять биопсию.

— Думаешь, рак?

— Ничего не думаю. Операцию нужно делать срочно, опухоль нарушает работу внутренних органов. Без капельницы…

— Жора, он опять потерял сознание! — позвала Лера. — Я подготовила инструменты, как ты велел.

Глава седьмая

Стол чуть не в полкомнаты. За ним человек. Пишет.

— Ешьте, отдыхайте, — говорит, не поднимая головы.

— Здесь без препарата, — шепчет Конкордия и выходит.

А Джулиан плюхается в кресло возле маленького стола, на котором графин с водой, стакан, тарелка с хлебом. Наконец свободно вытягивает гудящие ноги, захлебываясь, пьёт и жадно откусывает большой кусок хлеба.

Кресло — жёсткое, но много удобнее, чем стул в столовой. Свет с улицы ярче полутьмы первого этажа, но, без солнечных лучей, больше походит на ранние сумерки, чем на день.

Где брат? В цехе вкалывает или сидит в таком же кабинете? Он любит тяжёлую работу: копать землю, таскать на себе неподъёмные мешки. Скорее бы уж вернулся из своей командировки, и пусть будет так, как он решит.

Вода — в бликах, колосья — горящие свечки, чуть шевелятся. Брат, без рубашки, по колено в воде, строит запруду. «Иди помоги», — зовёт его.

Сон недолог, но глубок.

Затекли ноги. Человек проглядывает исписанные листки, открывает дверцу в стене, суёт их туда, нажимает кнопку.

— Извини, сынок, нужно было закончить отчёт. Теперь свободен. — Прихрамывая,

подходит, садится напротив.

Что за детские игры? Смотрит так, словно диковину какую увидел, словно любит его.

— Как живёт мама?

При чём тут мама? — не понимает.

— Мама всегда при чём, — вздыхает шеф. — А похож на деда.

— Откуда вы знаете меня? Мы с вами не знакомы.

Шеф улыбается. И невольно улыбается Джулиан.

— Прежде чем взять человека на работу, я должен всё о нём понять. Кора передала запись вашей беседы. Расскажи о своей семье, не таись.

Почему-то хочется смотреть на шефа. За очками глаза ребёнка. Борода, шапка волос. Как под гипнозом, начинает рассказывать о матери, брате, Маге с Григорием.

— Это мои тётка и дядька, — поясняет. — Тётка учила нас жить двойной жизнью.

— А со стихами тебе помогала тётка или мама?

— Тётка. Мама всё молчит. Когда-то, говорят, была актрисой, а теперь в поле работает. Тётка бросила нас, — жалуется он. — И брат тоже уехал.

Шеф встал. Припадая на ногу, походил по кабинету. Снова сел. И впервые со дня отъезда Маги стало спокойно.

— Ничего, ничего, всё будет хорошо, сынок. Она не бросила. Все будем вместе, — говорит шеф. — Ответить же на вопросы, что ты задал Коре, нельзя, не ответив на общие, связанные с устройством государства. Общество поддерживается психологическими механизмами, так как не может держаться только на подавлении и насилии: сформировался генотип личности-раба.

«Психологические механизмы», «двойное мышление», «парадоксальное мироощущение»… — таких слов не слышал.

— Какой-то частью сознания каждый из твоих односельчан понимает: творится несправедливость, когда у людей отнимают продукты их собственного труда. И в городе трудолюбец догадывается: вряд ли его сосед, которого он знает в течение всей жизни, может превратиться в иностранного агента, засланного на прошлой неделе. Но при этом, вот парадокс, и твой односельчанин, и трудолюбец убеждены в том, что построить прекрасное будущее можно лишь так: жертвуя людьми, строго придерживаясь порядка и дисциплины, преодолевая трудности и нехватку самого необходимого. Ведь и ребёнок рождается в муках, не то что новое общество. Нравственный идеал этого общества — человек, пожертвовавший собой!

Что происходит тут? Почему не оторвать взгляда от шефа? Почему мама присутствует здесь? И говорит шеф, не боясь, то, о чём боялись даже думать дома!

— Трудно спорить с идеей, которая выросла на почве, политой кровью. У каждого есть уверенность: погибнет, его не позабудут. Фразеология нашей пропаганды задевает самые глубокие, самые древние, самые тонкие струны человеческой души, апеллирует к мечте человека о бессмертии, приручает к мысли: каждый окружён заботой и в любой беде получит помощь. Уверяю тебя, люди, в самом деле, довольны своим братством.