Угол покоя
Шрифт:
Черные глаза сверлили ее одно мгновение, а потом опять превратились в щелочки. Еще секунду-другую он, покачивая ботинком, мрачно смотрел на его носок. Потом встал и вышел из комнаты. Слышно было, как он спускается с крыльца и идет к дороге, чтобы вернуться в свой дом.
Бесси тихо сидела с пяльцами на коленях. Вдруг ее голова досадливо дернулась, на каждой щеке блеснуло по слезе.
– Что я не так сказала? – спросила ошеломленная Сюзан. – Бесси, прости меня!
– Не сердись на него, – сказала Бесси. – Он страшно завидует Оливеру. Его хвалит, а других почти всех ругает. Сам очень бы хотел туда. Говорит, тут задыхается.
Сюзан не находила, что ответить. Ее незлобивая сестра всегда была терпеливица, всегда на вторых ролях, ее никогда не баловали. Именно
– Ты бы поехала, душа моя? – тихо спросила она.
– Да, если б это ему помогло. Если б он стал от этого таким, как был.
– Так что же! – загорелась Сюзан. – Давай я попрошу Оливера. Может быть, он найдет ему место на руднике “Аделаида”. И ты, душа моя, построишь себе дом рядом с нашим у канала!
Бесси это почти позабавило. Она возвела глаза к потолку.
– А с ними, наверху, что будет?
– Можно взять их с собой.
Иллюзия длилась у Сюзан секунд пять, а затем реальность взяла верх. По-брейгелевски подробная, в голове возникла картина: мужчины, толкаясь, снуют по дощатым мосткам, которые бренчат и гнутся под сапогами; разодетые женщины прохаживаются мимо открытых дверей пробирных палаток и адвокатских контор, где мужчины в одних рубашках спорят, курят или глазеют на улицу; несутся повозки, запряженные голубоглазыми лошадьми, возницы привстают, чтобы приложиться хлыстом к подрагивающему крупу; наяривает духовой оркестр, дымят трубы плавилен, земля трясется от работающих ударных мельниц, все стоит точно покосясь на сильном ветру, и все закоулки, все дверные проемы, все окна полны пялящихся лиц, и каждое лицо искажено страстью к обогащению, каждый глаз глядит косо, ловя выгодный шанс. И где-то сбоку от всего этого они, седая пара, спящая сейчас наверху, робкие и потерянные между лихорадкой толп и безразличием гор, – податливость, оттесняемая локтями, тихонравие, задеваемое каждой грубостью, растоптанные привычки, две жизни, ставшие ничем.
Нет, исключено. Пересаженное дерево чахнет. А значит, исключено и для Бесси с Джоном. Что она принимает для себя и своего сына, невозможно для ее родителей и труднопредставимо для сестры. Сама она, показалось ей, уже далеко-далеко отошла от сотворивших ее тихих вод. Что тянулось, не прерываясь, от прапрадеда, построившего этот дом, к ее отцу, которому предстоит в нем умереть, на ней заканчивается. Книга о дедушке, которую она начала как дань любовной памяти, обернулась чем-то вроде эпитафии.
Ветер горизонтально гнал снежную муть по каньону Ройял-Гордж. Сонная головка Олли лежала у нее на коленях, пуховое одеяло укрывало обоих, и время от времени она пыталась ухватить взглядом что-то от чуда природы за окном поезда, но видела лишь стены из заурядного камня с прожилками снега – вся громадная высь, все величие, вся живописность тонули в метели. Темная, пенящаяся в обледенелых берегах река была так не похожа на Арканзас, который ближе к истоку она переезжала на лошади вброд, что даже не верилось. Продышав и протерев кружок в мерзлом окне, она видела, как он зарастает таинственным морозным папоротником.
Не зная, в каком антураже ее встретит Оливер и во что будет одет, она затруднялась увидеть его мысленно. Сюзан знала за собой этот недостаток: ее воображение зависело от предметов. В рисунках ей часто не удавалось индивидуализировать фигуры и лица, делать их выразительными, пока она не помещала их в некую домашнюю или архитектурную обстановку: под веерообразное окно над дверью, около изогнутых лестничных перил, у камина,
Поезд дернулся и разбудил Олли. Он приподнялся.
– Мы приехали?
– Нет, нам долго еще. Ты лучше поспи.
Но спать он больше не хотел. Лежал и хныкал, пока она не стала ему рассказывать, как у ее дедушки несколько овечек унесло под мельницу и они утонули, но они с Бесси спасли одного ягненка и поили из бутылочки, а потом он вырос, сделался ручным и повсюду за ними ходил, как ягненок у маленькой Мэри из песенки.
(Через несколько лет она, бережливая леди, у которой всякий крохотный опыт шел в дело, написала другую историю про ягненка – в ней он захворал, и пастух-баск его бросил. Она проиллюстрировала рассказ, использовав двоих из своих детей как модели, и опубликовала в детском журнале “Сент Николас”. Помню, как она читала его мне в моем детстве, и вот этот журнал передо мной на столе, лица вполне узнаваемы – бабушка это умела. Серьезный мальчик лет десяти – вне всякого сомнения, мой отец, рядом с ним маленькая сестренка, они сидят на корточках и дают ягненку пить из детской бутылочки. Глядя на картинку, я, бог знает почему, чувствую себя старым, и мне тоскливо.
Какая банальность способна завладеть воспоминаниями трех-четырех поколений! Трех как минимум. Родман, подозреваю, обходится в своей мифологии без спасенных ягнят. Возможно, я потому так хорошо помню эту историю, что она, безусловно, кое-что значила для бабушки. Вижу ее мысленно: дочитав мне рассказ, она сидит со мной на веранде на длинных качелях, аккуратная голова наклонена, губы плотно сомкнуты, думает. Потом в одном глазу, видимом мне сбоку, вдруг округлая жидкая линза – как под давлением выскочила. Не потекла по щеке вниз, а буквально прыгнула из глаза и мокро ударилась о страницу. “Фу, да что такое!” – вырвалось у бабушки, и она сердито вытерла пятнышко основанием ладони. Ее слеза, такая внезапная и необъяснимая, озадачила меня и настроила на серьезный лад. Лишь позднее, думая об этом, я понял, что не детское папино лицо заставило ее заплакать и, конечно же, не ягненок, который не прожил потом и суток. Причина – маленькая Агнес, папина сестренка. Овечка, которую не спасли. Бабушка носила эту девочку как терновый венец.)
Когда истории иссякли, она стала развлекать Олли, помогая ему находить картинки в замерзшем окне. Снизу вверх из оконной рамы рос целый лес папоротников, и ногтем она поселила в нем оленей и лисиц, чьи морды проглядывали сквозь заросли, а из сaмой гущи внутрь вагона озадаченно уставилось усатое лицо.
– Это папа, – сказала она. – Ищет нас. Думает, мы заблудились.
Они захихикали вместе.
Но, когда приехали в Бьюна-Висту, она не увидела его так явственно, как на морозном стекле. Задолго до остановки закуталась сама и закутала Олли, и они первыми спустились в мешанину пара, ветра и летящего снега. Она помогла Олли сойти, потом, полуослепшая, повернулась и увидела фигуру – знакомый рост, блестящие глаза и зубы, лица почти не видно из-за меховой шапки и воротника из овчины. С восклицанием бросилась фигуре в объятия – и обнаружила, что целует Фрэнка Сарджента.
– О боже! – В ужасе и со смехом отпрянула, хватая Олли за руку, чтоб его не сдуло. Фрэнк, рьяно ответивший на ее объятия, смеялся еще пуще. Его глаза, глядя на нее, сияли восторгом. Усы – это у него было новое, раньше он их брил – пощекотали ей губы. – О, Фрэнк, рада вас видеть! Спутала вас с Оливером, вот и… А он-то где? Не приехал? Что-то случилось?
– Да, случилось, черт побери, – произнес Оливер из вьюги позади нее. – Человек приехал встретить жену, а она лобызает его подчиненного.