Угол покоя
Шрифт:
– Ты мне не говорил. Много?
– Очень много.
– И с тобой делятся, а с другими нет.
– Примерно так. С людьми из асьенды точно нет.
– Получается, на самом деле они не винили тебя, когда из-за твоих измерений приходилось прекращать работу?
– Да нет, не особенно.
– Я рада. Не хочу, чтобы тебя винили.
– Они знают, кого винить. И кто доносит и докладывает, тоже знают. Тут вся гора заражена страхом и ненавистью. У Кендалла один рецепт: кто открывает рот, кто хоть что-нибудь себе позволяет – вон отсюда. Двоих-троих для примера выгонит, и все запуганы. На той неделе уволил двоих мексиканцев со строительных работ: на
– Трегонинга? Этого симпатичного, беззубого? Я думала, он тут неотъемлемая часть.
– Так все думали. Четырнадцать лет проработал. Может быть, сам считал, что он неотъемлемая часть, но у Кендалла никто не застрахован. Если он решил кого-то примерно наказать, он не смотрит, есть тут пригодная замена или нет. Трегонингу ее нет фактически. Он был хороший машинист. Но на днях купил в Сан-Хосе отрезки печной трубы и привез на дилижансе, а Юинг это заметил. Знаешь правило? Покупать только в лавке компании. Кендалл дал ему сорок восемь часов, чтобы убрался с горы. То есть до середины дня сегодня.
– Какая низость!
– Вот именно, черт возьми. Низость полнейшая.
Прозвучал гудок, до того резкий и властный, что показался продолжением самого Кендалла, а не только проявлением мощи компании. Не успел он умолкнуть, как на Шейкрэг-стрит начали открываться двери; пара минут – и по улице уже вовсю шли мужчины с обедами, взятыми из дома. Сквозь открытую дверь она слышала их гортанную речь, похожую на гусиный гогот.
– Ты ничего не можешь сделать? – спросила она.
– Я пошел к нему и стал протестовать, – сказал Оливер. – Он мне ответил, что мое дело – штольня Санта-Исабель, а люди – его забота. Я думаю, он потому так вызверился на бедного Трегонинга, что я к нему хорошо отношусь, и он это знает.
– Оливер, ты должен пожаловаться на него мистеру Прагеру и мистеру Смиту!
– Да? – Оливер взглянул на нее искоса. – Они все одного полета птицы.
– Но они ни за что такого не допустят!
– Кендалл – управляющий, – сказал Оливер. – С точки зрения акционеров, хороший. Рудник приносит хорошие дивиденды. Они не поставят свои доходы под удар только из-за того, что он уволил машиниста-корнуольца.
– Но ты говоришь, он и тебя не прочь уволить, а это может повредить компании. Сколько ты сберег им денег с этим подъемным механизмом!
– Меня он не уволит, – сказал Оливер. – Просто постарается, чтобы я сам ушел. Назавтра после того, как я говорил с ним про Трегонинга, он велел Эрнандесу повесить эту табличку. Это ведь не значит: нельзя курить. Это значит: смотри у меня, молодой человек.
– А ты стоишь перед ней и куришь!
– Ага.
– А если он увидит?
– Хорошо бы увидел.
– Но вдруг он даст тебе нагоняй?
– Он даст его первый и последний раз.
– Оливер, – серьезно спросила она, – какой нам самим резон оставаться?
– Такой, что я все еще учусь, – сказал он. – Я получаю массу полезного опыта, а опыт – капитал инженера. К тому же никакая другая работа меня не ждет. К тому же тебе тут нравится, и ты не все еще нарисовала.
– Мне бы не нравилось, если бы я знала. И теперь уже не нравится.
– О, да ничего нового, – сказал он. – Просто тяжелый момент прямо сейчас.
– Невыносимо думать, что тебе приходится покоряться этому человеку.
– Покоряться? – мягко переспросил он. – Разве я ему покоряюсь?
Пронзительный
– Buenos dias [69] , – ответила она на негромкое приветствие Эрнандеса. Они условились разговаривать между собой только по-испански, и беседы их в результате сводились в основном к “здравствуйте” и “до свидания”.
Оливер положил ей на спину ладонь.
– Ты лучше иди теперь. Никаких посторонних в этом кабинете, да, Чепе [70] ?
Эрнандес тихонько прищелкнул языком.
– Вы слышали? Он обещал уволить всякого, кто купит у Трегонинга что-нибудь из его обстановки.
69
Доброе утро (исп.).
70
Чепе – уменьшительное от Хосе.
Несколько секунд Оливер молчал, только смотрел на Эрнандеса ровным взглядом.
– А что Трегонинг?
– Что он может сделать? – сказал Эрнандес. – Отдает вещи даром.
Оливер задумался, глядя на Шейкрэг-стрит в грязное окно.
– Вы тут давно, Чепе? – спросил он наконец.
– Шесть лет.
– И ни разу никаких неприятностей с асьендой?
– Нет, – ответил Эрнандес со слабой улыбкой.
– Хорошо, – сказал Оливер. – Еще восемь лет верной службы – и можете дослужиться до такой же награды, как Трегонинг.
– Я слежу за собой, – сказал Эрнандес. – У меня мама и две сестры.
Нечаянно увидев со стороны, как глубоки и жестоки противоречия на руднике, Сюзан почувствовала себя домашней хозяйкой, которая, выглянув в окно своего тихого опрятного жилища, наблюдает за свирепой мужской дракой. До этого она была, как хрупкая вещь, окутана ватой. Каждый взгляд между двумя инженерами был утяжелен смыслами, от которых она прежде была защищена. Она видела обоих только когда они оставляли рудник и управляющего за спиной. Она знала мужа не как инженера, но как верного друга, возлюбленного, слушателя, домашнего мастера на все руки. Рисуя для мистера Хауэллса и “Атлантика” двух сестер Эрнандеса, она изобразила их томными, стройными, семейственными, предлагающими ей, гостье, инжир и местное вино. О том, на каком опасном краю они живут, как сурова их возможная доля, она не задумывалась, плененная их изяществом, их темными выразительными глазами, элегантностью их танца, красотой ребосо или мантильи поверх волос, женственностью движений и поз. Негодуя, она почти жалела сейчас, что отправила эти доски, лучше бы послала что-нибудь более близкое к правде жизни в шахтерском поселке. Но как бы она могла приблизиться к этим жизням настолько, чтобы верно их нарисовать? Год без малого она в Нью-Альмадене – и видела только его живописную внешность.